На главную
 
 
ДОКУМЕНТАЛЬНАЯ МOЗАИКА БУДЕН КАВИ ДЗЕН

ЭТЮДЫ ОДНОГО ЛИСТА 'GRADUS INTELLEKTА'


ГОЛОС (Мне 20 лет)


Сегодня утром у меня на шее открылись раны, как будто ночью кто-то дважды вонзил мне нож в горло. Края ран были продольно острые только чуть рваные по краям, словно след от клыков, прогрызающих горло. Я внимательно осмотрела их в зеркале, промыла и перевязала. Но повязка сбивалась всё время на бок, и я сняла её.

Первое время раны кровоточили и кровь пачкала бельё. Но раны должны исчезать так же, как появляются - сами. И я не пошла к врачу: Они не вызывали во мне отвращения потому что были частью меня но других ужасали и многие отворачивались, хотя и выказывали ко мне сострадание.

Хуже стало, когда инфекция попала на оголенную воспаленную ткань - раны стали гноиться и пахли чуть приторно стали вязкими и привлекали мух. К тому же они стали расширяться вглубь:.Мужчины избегали меня, а некоторые - странно - но добивались теперь ещё с большим упорством, чем прежде, когда шея моя была гладкой белой и молодой. Детей пугали моим видом и именем. Постепенно я вошла в моду. Теперь обо мне знали и узнавали повсюду где бы я ни появилась считая даже за честь познакомиться лично. Один очень милый интеллигентный отец семейства преклонных лет приходил в неописуемый восторг целуя мою правую ранку. Женщины рисовали на шее безобразные шрамы и раскрытые ножевые удары.

Но самое странное, пожалуй, было то, что у меня пропал голос - с того самого утра. И лишь однажды я крикнула так громко и горячо, что эхо моего голоса прорвало тонкие стeнки ран и зеркало возвратило морщинистую шею серовато пыльного цвета с двумя провисшими жилами песен.

'AKMЭ' (Эссе о книге)

'Камень - это лоб, где стонут сонмы сновидений:'

Ф.Г.Лорка

Однажды под утро Второго Окна в Галактику он почувствовал что его биополе нарушено неизвестным ему способом проникновения в подсознание. Он не только не мог управлять собой испытывая необъяснимое гнетущее чувство страха но был даже не в силах передать сигнал тревоги в общий канал Cвязи. Оставаясь в здравом уме он ощущал в то же время полный провал памяти как если бы существовала психическая невесомость. Он не управлял больше своей волей: теплые волны неизъяснимого блажества накатывались на него, и постепенно чувство страха прошло сменившись столь же непонятно откуда но всеокрыляющей до сладостного замирания сердца эйфорией. Сначала он было подумал что попал под направленное действие одной из подпольных станций 'Морфей'. Эти станции здорово мешали нормальной работе с роботами не говоря уже о недопустимых потерях супраэнергии землян. Никто не знал кто это сумасшедшие или злоумышленники, додумавшиеся до такой нелепости как трансляция снов в обход Декрета старейшин.

:Под его внутренним взором вспыхивали волшебные соцветия красок пока темно рубиновая нить Ариадны не протянулась из таинственного Ниоткуда в не менее таинственное Никуда, укутав в черную бездну Молчания его сердце. И тогда он понял что это был не Сон. Странно начертанные горящие письмена словно огненные шары перекатывались через высокие ступени но самое удивительное было то что чужое Знание свободно проникало в него. О! это было ни с чем несравнимое путешествие вырваться из плена всепоглощающего Ритма перевоплощений и стать неподвластным ни Времени ни Пространству. Неведомая могущественная сила направляла и вела мысль по острию Луча пронзая мрак Небытия желанием Вечно Cущего:

Если ты Книга - то я хочу стать тобой.

Но если ты камень - то (на)зови меня Акмэ:

'БАРДО' ИЛИ НОВЫЕ ПРИНЦИПЫ ГОСУДАРСТВЕННОСТИ

':Учти, здесь, в Бардо, все обострено: и чувства, и мысли. Мозг странно ясен и

молитва, просьба в себе заключают силу заклятья. Простые знаки ясного

представления срабатывают, как тайный шифр управления, и двери закрываются,

меняется перед глазами вид; злая стихия вмиг оборачивается добрым огоньком, иль

жар удушливый - прохладой древесной сени...Это мир, где Знак и Вещь равны!'

Пятый способ захлопнуть чрево-дверь ('Тибетская Книга Мертвых')

http://key999.ru/text/kn_mert/01.htm

Они рождались Hелюдьми - каждый со знаком своего Тотема на груди. Им предстояло пройти по ступеням сложной системы инициативной инкарнации - пока в них вызревал Человек. И только тогда они могли переступить Черту и перейти в Город Друзей и Недругов. Только тогда в них проступал Лик Совести. Он заменял им документы - это был их доступ к общественному Сознанию без Права на Гражданство.

Они были новым вербальным поколением старой ментальной Цивилизации. И это новое поколение не умело ни читать ни писать и практически не поддавались обучению. Тем кого удавалось хоть как-то чему-то выучить с трудом воспринимали то что читают а каракули их трудно было разобрать даже когда надо было просто поставить свою подпись на какой-нибудь важной официальной бумаге как акт о передаче наследства например или согласие на эвтаназию своих близких. Было даже опасно заставлять их учиться читать или писать особенно по старым учебникам потому что почти все они страдали комплексом Фаренгейта а это означало что бумага могла самовозгораться в их присутствии а компьютеры просто вырубались без какой-либо видимой причины да так что их невозможно было после этого уже оживить. И всё же они были довольно умны подвижны и физически очень выносливы необычайно коммуникабельны и милы в обращении и схватывали всё буквально на лету - то есть 'на слух'. Им не представляло труда за несколько часов выучиться чужому языку если только рядом с ними разговаривали на этом языке. Им не нужен был ни переводчик ни словарь. Они улавливали чужие мысли и очень стыдились этой своей способности как и своей мнимой 'тупости' - своей непохожести на великих учёных предков потому что они ничего не умели запоминать надолго. Они жили как мотыльки порхая и захлебываясь словами от восторга, что умеют говорить - словно нартовые гончие собаки которые не умеют останавливаться и даже умирают тоже на бегу:

Между собой они различались по направлению завязыванию при их рождении кармических узлов: по движению солнца или против движения солнца. Что означало разделение их в последующем по направлению развития по вертикали или по горизонтали. Но независимо от этого - все они начисто были лишены понимания трансцендентного и путали самость с творческим вдохновением. На их ладонях не читалась линия головы: она была либо разорванной либо вообще отсутствовала сливаясь с линией сердца, и напоминала 'обезьянью' линию непризнанных гениев удачи. Память им замеряла Паутина хотя они не владели компьютерной техникой так как просто умели телепатически подключаться к интернетной Сети. Они могли совершить преступление и тут же забыть об этом и поэтому были неподсудны в обычном традиционном для человечества понимании закона и наказания за совершаемые преступления. Но если это всё же случалось - на их Лике Совести проступали темные пятна и только по этому можно было судить о тяжести совершенных ими проступков. Их любимым развлечением был отлов мутантов: они устраивали самую настоящую охоту за этими несчастными существами и не знали к ним жалости. Причем умудрялись для этого выпускать по ночам свой тотем. Впрочем этим они обеспечивали сохранение хоть какого-то энергетического баланса и выполняли таким образом роль 'мусорщиков'. Утомленное ментальной Цивилизацией человечество относилось к своему вербальному продолжению вполне лояльно а проще сказать - терпеливо сносило все их выходки без выбора 'судить или миловать'. Гипертрофированная Совесть старшего поколения смиренно молчала и только наблюдала за происходящим:

Известно, что бывают времена, когда спираль мирозданья сжимается (закручивается) или наоборот расширяется (раскручивается). То была эпоха - когда астральный свет свободно изливался так что в нём можно было купаться и просто даже пожирать глотками. Некоторые отождествляли его с некогда священным напитком 'сома' и устраивали в честь него увеселения, наподобие древних мистерий приравнивая себя божествам. Но не всем это было в радость: некоторые страдали от избытка астраля - особенно те кто привык жить отгородившись от всего живого в глухих подземельях сакральной жизни. А ведь сакральные игры всегда имеют измерение в координатах реального времени потому что только внутреннее чувство способно регулировать центр физического тела и никуда от этого не деться. Впрочем время утратило свой исконный вековой смысл потому что Человечество давно вырвалось из плена всепоглощающего Ритма перевоплощений так что каждый при желании мог становиться сам для себя и прадедом или внуком.

Нужны были новые основы управления государственностью но никто не хотел брать на себя бремя ответственности и все продолжали свято верить в здоровые генофонды, которые должны были при любых обстоятельствах обеспечить прогрессивное развитие Общества. Впрочем и это понятие давно потеряло свой исконный смысл и никто не брал на себя смелости прогнозировать что могло ожидать Человечество даже в самом недалёком будущем:


ДЕНЬ НОЧИ (ЛИЛИТ)


Лилит только недавно вышла из Стрельца

под которым Грузия!!!

(из письма астролога Джеки)

Сегодня на небе я потеряла луну: её нет на небе и ей негде даже спрятаться: горизонт чист и все звёзды на небе на своём месте - где они всегда встречают меня, если выйти к ним на балкон. Всё небо на месте, но луны нет. Это пугает меня - буду ждать, когда она вернётся. Она должна вернуться, потому что иначе никто не сможет увидеть сны. А днём, когда я иду по улице, меня пугает каждый фонарный столб: мне кажется, что они могут упасть на меня и разрубить на части. Правда, я научилась обходить их стороной. Просто надо идти по чёрному, и тогда ничего не случится. А если идти по белому, то можно никогда к себе не вернуться. И ещё - нельзя оглядываться назад.

...Я родилась в городе моей чёрной Луны. Так что дочерям и сыновьям Лилит ничего не стоило отловить меня ещё во младенчестве и держать пленницей в этом городе Рыб - городе моей чёрной Луны. Этого города нет ни на одной карте Земли, и никому неизвестно, где его искать, но он реально существует для тех, кто отмечен природным даром весёлости, кто был рождён - улыбаясь. Это очень странный город - где не летают белые голуби и всё подчинено одному отпеванию греха, где инакомыслие и даже самое робкое инако чувствование приносит невыносимую физическую боль через невидимые миру слёзы. Где наказания способны изумить своей бессмысленной жестокостью, если бы не имели глубокий сакральный смысл, даруя вторую жизнь нашему естеству: буйно страждущих (встречались изредка и такие) ожидали смирительные рубашки, электрошок или лоботомия; но существовали и другие способы подавления сознания, вплоть до стирания личности, особенно для тех, кто лучше переносит не телесное насилие. И в этом сказывалась гуманная добродетель ритуального обращения. Это очень странное чувство, когда тебя хоронят заживо, например: ты - есть и тебя - нет одновременно. Меня несколько раз заживо хоронили (вместе с небезызвестными мне покойниками, разумеется:) Ты ощущаешь на себе весь ритуал погребения, но тебе не дано сопровождать отлетающую душу, ты остаешься в замкнутом пространстве обреченности глубокому безучастию, понимая, что тебя было, видимо, слишком много:. Но так постепенно меня становилось всё меньше и меньше, я всё реже улыбалась, всё чаще впадая из отчаянья в забытьё, - пока не превратилась безымянное обрюзгшее существо, не способное даже на сочувствие к самой себе. Это существо прозябало в нижнем астрале, заселённом чужими голосами. Можно было сойти с ума, но полное безразличие к происходящему спасительно сохраняло рассудок. И потом я прощала - я всегда прощала им: Наверное потому, что понимала, как нелегко им приходится с такими, как я: ни вкусить от плоти моей, ни отпить от крови моей им никогда не представлялось возможным.

Я чувствовала себя изгоем в городе моей чёрной Луны: моя доброта выглядела глупостью перед алчностью дочерей и сыновей Лилит, искренность - лицемерием перед их недоверием, готовность придти на помощь - корыстолюбием, моё стремление сохранить достоинство в бедности - выглядело высокомерием незаслуженного благополучия перед их всеядной завистью, и даже самое обычное желание смотреться опрятно одетой - выглядело в их глазах заносчивостью. Я то и дело слышала, что гордость - грех. Но что за странное занятие находить удовлетворение в униженности или самоуничижение? - занятие сродни садомазохизму. За греховностью так легко спрятаться душевной лености. И только гордость способна породить страдание, которое дарует жизнь нашей душе. На мой вопрос: сколько стоит грех, которого не совершал? - они только смеялись в ответ. И мне становилось тоскливо одиноко от того, что моя непохожесть пробуждало в них всего лишь жгучее любопытство.

Странно - но я всегда любила этот город своего страдания. Город отчаянья. Я срослась с ним: я разговаривала с его деревьями, с его воробышками, я загадывала желания по номерам его машин. Я привыкла теряться среди его многолико шумной, но безъязыкой толпы. Иногда я находила часы - их кто-то оставлял в самых неожиданных местах, и я относила их в церковь. Церквей было несказанное множество в моём городе чёрной Луны. Так что проходя или проезжая по его улицам - приходилось всё время креститься. Конечно, это даже не безопасно, особенно для тех, кто за рулём: Я заметила, что когда дочери и сыновья Лилит крестятся, то они не смотрят в глаза друг другу; при этом женщины имели обыкновение приседать. И ещё я заметила, что у некоторых глаза остаются сухими, а у других всякий раз на глазах выступают слёзы умиления:особенно если дружно осенит себя крестным знамением взвод (или рота) молодых солдат.

В этом городе страхование на все случаи жизни находилось в юрисдикции духовенства. Дочери и сыновья Лилит не только могли пройти обряд крещения в любом возрасте - от младенчестве до старости, они освещали свои рабочие места и жилища (на дверях которых имелись специальные отметки - стоили эти наклейки не дорого и были практически доступны всем желающим). Было принято освещать также машины - чтобы не попасть в аварию (что было особенно важно для тех, кто не был обучен правилам вождения); и даже игрушки детей (чтобы дети их не ломали, а если ломали - то чтобы игрушки не могли причинить детям вреда). Особенно торжественно проходили обряды венчания новобрачных и отпевания покойников, которым потом приносили трапезу, чтобы разделить её с ними на могилах, обрамлённых чёрными мраморными плитами. Остатки оставляли нищим.

В городе всегда было много побирающихся 'христа ради': голодные, грязные, немощные и больные, бездомные женщины и дети надрывно голосили или молча протягивали руки за подаянием; кто был посильнее - те рыскали по мусорным контейнерам, ходили по домам в поисках брошенных квартир или приворовывали: они спали где придётся - на чердаках, в подворотнях, на автомобильных свалках, - потому что в городе не было ночлежек; они справляли нужду на улицах или во дворах, потому что туалеты были платными; жарким летом источали смрадный запах, в холодные зимы их замёрзшие трупы дворники складывали у стен домов. Мне было невыносимо сознавать свою беспомощность перед их уродством. Я спрашивала себя: зачем они пришли в этот мир? - почему обречены на бессмысленное страдание? Но я не находила ответа, и мне становилось страшно в городе моей чёрной Луны :Мне становилось страшно перед ликом его икон, потому что их заменяли зеркала, в которых никогда ничего не отражалось, но на которых дети Лилит (кровью) писали свои желания - тайнопись исчезала в глубине зеркал, откуда вылетали чёрные ангелы смерти.

Однажды я нашла оброненное кем-то кольцо: маленькое серебряное колечко с неприметным зеленоватым камешком. Мне показалось, что это был травяной изумруд. Наверное, плохо находить чужие вещи, и ещё хуже подбирать их, но колечко притягивало, и - я подняла его и унесла с собой. В ту ночь было полнолуние и мне не спалось. Я выключила настольную лампу и сидела за столом у открытого окна. Передо мной на столе лежало колечко: Мне захотелось примерить его. Колечко оказалось впору на мизинец и от него шло удивительное чувство тепла. Темнота комнаты за спиной хранила молчание и вдруг - я услышала шёпоток за ухом чуть выше моего плеча: незнакомые барышни, мило пересмеиваясь, рассказывали друг другу о своей прогулке по ярмарке в Нижнем Новгороде (как же им было весело: особенно скоморохи и ходули, а главное подарок от жениха - серебряное колечко с травяным изумрудом). Вдруг камешек словно ожил и засветился голубовато-лунным сиянием, стремительно изливаясь тонким лучом света мимо меня вверх в окно... А потом всё погрузилось во тьму, камешек потух, и - наступила тишина безмолвия. Как удивительно радостно получать такие подарки небес. Только они способны открывать двери поднебесья Белой Луны.

Прошли долгие годы, хотя они казались мне одним днём. Потому что - что бы ни случалось со мной в этом городе, я всегда оставалась на том же самом месте: ничего не менялось ни внутри, ни снаружи. Времени не существует для того, кто отбывает повинное рабство без шанса вырваться или что - либо изменить в своей жизни. Но даже если ничего невозможно изменить, ведь всё равно надо продолжать верить и ждать. Иначе вся жизнь превратится в одну сплошную нелепость. Потому что память смывает расплывчатые очертания событий и начинает казаться, что вокруг не люди, а марионетки театра теней: застывшие маски без тени живой (животворительной) улыбки, которые не ведают, что творят - повторяясь друг в друге и повторяя друг друга. Потому что это самый великий грех и несчастье - жить не своей жизнью, и всё равно - навязывают тебе другие жизни или твоя слабость тому виной.

Теперь - когда я постарела и разучилась бояться - мне хочется только одного: встать и уйти из этого города, уйти пешком, не останавливаясь, и так продолжать свой последний и единственный путь - идти, пока последние силы не покинут меня. Чтобы солнечный и лунный свет разливался передо мной, освещая дорогу. Чтобы каждый шаг стирал морщины с моего лица и возвращал бесполезно прожитые дни: шаг за шагом - день за днём: потому что только так можно восстановить справедливость. Потому что бывает только один единственный день любви и смерти, когда радость и боль сливаются в бесконечном ожидание чудесного обретения покоя невесомости : именуемом счастьем бытия.

СУПНЫЙ ДЕНЬ, ИЛИ ЗАБАВЫ КАРАТИЦЫ

ОНО нарисовалось на пороге почти бесшумно: тяжело вздохнув - замерло на мгновенье и обвело комнату глубоко проникающим сквозь предметы и лица взглядом после чего стало заползать полубоком в дверь: легкий скрип отлетающего каблука и шуршание допотопно свисающего на бок капюшона - то ли плащ то ли пальто - нечто уродующее и без того неприглядное тело кубышкой. ОНО воплощало собой старческую детскость и ОНО оказывало почти гипнотическое воздействие, поскольку никто не знал как собственно надо реагировать на заполняемый скучающе липким гнусноватым голосом объём пространства. ОНО протаранило комнату и уютно пристроилось у окна с нижайшим почтением к седалищу допотопно квадратного стула ядовито зелёного цвета. ОНО выжидало: своей задницей в виде пюпитра несколько раз проверило устойчивость пятой точки, и стало ясно - приближается неизбежное так что мало никому не покажется потому что никто не 'заказывал' но ОНО пришло и неумолимо жаждало зрелищ и интриги общения. Пауза несколько затягивалась однако ровно настолько чтобы подготовить ощущение душевного трепета от предстоящего действа. Голосом глумливой Сирены, исторгаемый из тела дитяти-каракатицы, ОНО наконец обрушило на головы заторможенных от очевидности полной невосполнимости потерянного времени полуидиотов все мыслимые и немыслимые рулады и пируэты своей забавы. ОНО переливалось бытовыми каламбурами и силлогизмами истории, подсказывая 'на ходу' ответы на вопросы, об актуальности которых никто даже не подозревал за мгновение до этого. ОНО советовало и предостерегало указывало и высвечивало истины. Все ждали чуда - когда же ОНО снизойдёт своей милостью и удалится но ОНО явно наслаждалось беспомощной растерянностью пребывающих в ступоре жертв и всей производимой собой эффектностью и не собиралось уползать восвояси. Так что ожидание сменилось отчаяньем от фатальной необходимости коллективного сопереживания почти вселенской скорби за всё страждущее человечество (воистину злоупотребление воспитанностью - есть наисладчайший способ принуждения):

- Вы не замечали, что из города исчезли белые голуби? а что, у нас сплошь рождаются мальчики? так ведь это к войне, как давным-давно и предсказывали...

P.S. Её неблагодарный муж (интеллектуально обременённый гамадрил) - довольно статный мужчина неопределенно приятной наружности - косячком слинял от неё по соседству через два дома к женщине инвалиду. История умалчивает о том остались ли от них достойные упоминания потомки. Однако самое поразительное пожалуй было то что ОНО - всем на удивление - неожиданно продало вскоре после его ухода шикарную квартиру в центре города и перешло ютиться в получулан-полуподвал, чтобы клонировать свою дряхлеющую облезлую кошку:которая помогала ей раскладывать пасьянсы.

K Э Ш: 'O tempora, o mores!..'

- :eсть толчёное стекло??

- Да, мне это даже очень-очень хочется. А Bы, доктор, что Вы думаете по этому поводу?

ведь Bы не считаете это ненормальным?

- Отнюдь. Всё, что нам с Вами хочется, - это от нашей человеческой природы. Просто надо

стараться, чтобы наши желания оставались в пределах относительной нормы. Ведь мы с

Вами живём в обществе среди других людей. Но как часто Вам это хочется?

- Ну что Вам сказать? Не могу Вас порадовать: к моему преогромнейшему сожалению надо

признаться, что довольно часто. Можно даже сказать, что я ощущаю это желание почти

постоянно, но стараюсь, конечно, как могу сдерживать себя. И знаете, что меня выручает?

- И что же это?

- Корм для попугайчиков, да-да, обычный корм. Вы удивлены?

- Очень любопытно, надо признаться, - это первый случай за мою многолетнюю практику.

Впрочем:

- Я так и знала, что Вы это подумаете: 'при нашей с Вами жизни среди говорящих попугаев',

- ведь Вы это хотели сказать, да, доктор? договаривайте, договаривайте, не стесняйтесь:

- Признаюсь, но всё же не стоит злоупотреблять этими кормами. Есть множество иных

прекрасных способов для снятия стресса. Но если Вам помогает этот - то я не возражаю.

- Какой Вы всё-таки милый. Но дорогой мой доктор! откровенность за откровенность: если

не страх высоты, я бы ни минуты не cтала раздумывать - это так просто, надо только

решиться и всего только - обвернуть голову полотенцем и тогда можно даже с двадцатого

этажа...

- Нет-нет, ни в коем случае не стоит этого делать, тем более не сейчас: во-первых, мы с Вами

на восьмом, а не на двадцатом этаже, а потом - это просто не очень хорошая мысль. Вам надо

подумать о семье. Ведь у Вас такая очаровательная внучка, настоящий ангелочек. Вам надо

думать о ней. Её нельзя расстраивать и тем более пугать. Дети бывают очень чувствительны

к потере близких, особенно тех, к кому так сильно привязаны. Вы можете, сами того не

подозревая, непоправимо травмировать своё сокровище.

- Да что Вы, доктор, дети не боятся покойников. Но Вы, конечно, правы. Она такая милая

наша крохатуленька - такое беззащитное создание. И так меня любит. Но что мне делать?

что мне делать, если я всё ещё ненавижу его? Я так его ненавижу, милый доктор, что эта

ненависть когда-нибудь задушит меня или сведёт с ума. Он причинил всем нам столько

зла, столько страданий. Вы знаете, ведь он умудрился заложить в ломбард почти все наши

фамильные ценности, семейные реликвии! он прокутил, пропил по ресторанам со своими

друзьями, такими же босяками и никчёмными бездельниками и оборванцами, как он сам,

обе наши квартиры в самом центре, квартиры, которые достались мне в наследство от отца,

и оставил буквально нищей с ребёнком на улице: Но что говорить - он давно на том свете,

и чёрт с ним! Пусть земля будет ему пухом - о покойниках или хорошо или никак - я знаю.

Но как мне забыть его наглый шантаж? его беспорядочные связи? и его грязные любовницы

- эти падшие женщины!! Его бесконечные картёжные долги? А Вы знаете, как он умер? Жил

как негодяй и умер - как не человек. Подумать только!! Подавиться собственной слюной -

ну, скажите, кому такое может придти в голову? Ему нет и не может быть никакого прощенья

ни на том, ни на этом свете. Я потеряла из-за него последнее, что имела, - я потеряла

уважение к самой себе. Он знал, знал, негодяй!! но сознательно заразил меня этой гадостью.

Я уверена - он хотел отомстить мне за проклятье моей несчастной матери.

- Да, конечно, я помню. Вы мне рассказывали об этой трагедии Вашей семьи: Но у нас, к

сожалению, почти 90 % всех замужних женщин лечится, заразившись от своих мужей

сифилисом. Это самый обычный старомодный диагноз. И могу Вас успокоить: со времён

Пушкина эта музыкальная болезнь всё ещё считается признаком 'элиты духа'.

- А я думала, что туберкулёз?

- Нет, не туберкулёз - тут Вы ошибались. Туберкулёз - удел нищих и отбывающих свой

срок по тюрьмам или на зонах, а у нас среди современных красавиц и светских полудам

- сами понимаете:.

- Может Вы и правы, милый доктор, но хуже другое: из-за чего я решилась снова к Вам

прийти. Поверьте, мне было нелегко на это решиться через столько лет.

- И что же это??

- Это катастрофа, доктор, но я думаю, что я: беременна.

- Ну что Вы, в самом деле - ведь это просто чудесно! Что же может быть в этом плохого?

Женщинам особенно в Вашем возрасте полезно рожать - ведь беременность активно

способствует омолаживанию организма.

- Да-да, я знаю, - это наш секрет вечной молодости, но ведь Вы ещё не знаете - от кого.

- Так мне даже не обязательно это знать.

- Нет, доктор! Нет - Вы должны меня выслушать.

- Хорошо - я готов Вас выслушать. Так от кого же?

- Даже выговорить страшно, но я надеюсь на Ваше понимание и сострадание. Ведь я теперь

совсем одна, ко мне даже внучку не пускают после этого, как Вы говорите, 'элитного'

диагноза, но это так несправедливо и так больно. Мне нужна была отдушина, живое

утешение, душевное тепло. Но я всё равно боюсь, что шокирую Вас и Вы не захотите меня

больше лечить.

- Ну что Вы, не стоит ничего бояться, - ведь это мой врачебный долг? Я видел столько

беременных женщин в своей жизни и ни одной не отказал ещё в помощи. Вы не должны

ничего бояться, и Вы должны полностью доверять мне.

- Кому же, как не Вам, дорогой доктор!! Кому же, как не Вам - ведь кроме Вас мне даже не

с кем поговорить по душам. Только Вы ещё можете меня понять и помочь.

- Я повторяю: хорошо, я готов выслушать и помочь Вам.

- Но как мне Вам это сказать?.. Вы, конечно, не знаете, - откуда Вам это знать! - но у меня

есть теперь котик, и я безумно люблю его. Он скашивает мне моё одиночество. Да, доктор,

да, я больше не живу, меня выпили всю до дна, я разрушена до основания, я - живой труп,

и я просто отбываю повинность своего существования среди себе подобных, и я постоянно

ощущаю себя на грани полного отчаянья... Но мне бывает иногда так бесконечно жаль его

- даже больше, чем себя. Он просто наимудрейшее создание, и такое пушистое и ласковое.

Он всё понимает, так что мне иногда кажется, что он умнее многих людей, которых я знаю,

но он не может ничего сказать. Знаете, доктор, он ведь почти не мяукает, если только не

нечаянно наступить ему на лапу или на хвост.

- Нет, об этом Вы мне пока не рассказывали.

- У него необыкновенные глаза, доктор, особенно в темноте. Не глаза, а глазища, так что

мне иногда становится не по себе, словно кто-то наблюдает за мной оттуда. Вы меня

понимаете? - оттуда: Но я думаю, что Вы должны были уже и сами обо всём догадаться,

а впрочем догадаться нетрудно...

- Не совсем: то есть? я должен был догадаться о чём??

- Да, это так доктор. Да-да-да!! Вы всё ещё не понимаете? Это просто ужасно, но меня

преследуют мысли о том, что может родиться?? И потом плод может расцарапать меня

из внутри.

- И-изнутри: да-да, конечно, кажется, я начинаю понимать, - так как Вы его зовёте? У

него есть 'кличка' или имя?

- Конечно, у него есть имя. Его зовут Кэш Мат-ис. Но что мне делать, доктор? Вы - тот

единственный человек на свете, кому я могу ещё довериться, и кто может мне помочь.

- Н-да, ситуация не из обычных:

- ...и не из приятных, Вы хотели сказать?

- И-и-и что же? Вы намерены рожать?..

- Даже не знаю, доктор. Если можно было бы посмотреть, что там внутри??

- О да, несомненно. Мы всё устроим наилучшим образом - существует множество самых

современных средств, новейшая техника, а пока я всё же пропишу и настоятельно прошу

Вас принимать на ночь успокоительное.

- Но это невозможно!! Вы видите? я только горько усмехаюсь в ответ.

- Отчего же?? Вы не хотите принимать успокоительное?

- Это невозможно, доктор. Cтоит мне заснуть, как мне мерещатся разные мерзкие уродцы,

какие-то отвратительные, жуткие карлики. И потом - ведь я могу заснуть и не проснуться,

а Кэш может меня покуса-аать, и тогда меня не могут даже похоронить, как полагается,

в открытом гробу. Вы понимаете теперь??? Я совcем мало сплю и закрываюсь с головой,

чтобы он не отгрыз мне нос, как той несчастной француженке. Это просто ужасно, потому

что я так безумно люблю его. Скажите, доктор, что Вы теперь обо мне думаете? Мой

случай можно отнести к нетрадиционной ориентации?

- Ну что Вы, кому-кому, а Вам это не грозит. Никакой нетрадиционной ориентации. Вам не

стоит волноваться на этот счёт. Мы всё уладим. В крайнем случае, обратимся за помощью

к знакомому коллеге патологоанатому. Впрочем, я уверен, что до этого дело не дойдёт.

Надеюсь, инопланетяне Вас ещё не похищали?

- О, у Вас такое удивительное чувство юмора! Нет - нет, конечно, ещё не похищали, но

я была бы даже не против - это такое потрясающий экстрим... Меня всегда влекло всё

непознанное. Но Вы - чудо, доктор! Вы - мой ангел!! Вы мой спаситель - ведь в этом

мире так редко можно встретить истинное понимание и задушевное тепло, тем более от

мужчины, да-да!! И не спорьте со мной - я всё равно знаю, что права.

- Ну, хорошо, хорошо - я не стану с Вами спорить. Только постарайтесь, пожалуйста, не

экспериментировать с валерьянкой: это, знаете ли, чревато - поверьте моему врачебному

опыту: и не советую заигрывать с бездомными животными на улицe.

- Нет-нет, доктор, Вы не можете так шутить. На что-то Вы намекаете? - ведь коты летают по

небу, у них там астральная обитель. Я читала об этом в одном научном журнале. И вообще

их нельзя обижать: это священные животные оберегали древних викингов, а в древнем

Египте полагалась смертная казнь тому, кто их обижал. Они наидревнейшие божьи твари

на земле и умнее даже нас с Вами.

- Очень интересно - я не столь осведомлен. Разумеется, я не хотел Вас обидеть... это была

шутка для поднятия нашего общего тонуса.

- А можно будет мне прийти к Вам с Кэшем?

- Несомненно. Вам только придётся обязательно перезвонить и уточнить у моей секретарши

время нашей следующей встречи, чтобы я мог заранее подготовиться для рентгеноскопии.

- У Вас новая секретарша, доктор? Мне говорили...

- Да, это правда, и я очень ею доволен. Итак: я нажимаю кнопку, и моя новая секретарша

проводит до машины нашу любимую пациентку.

- Можно мне расцеловать Вас на прощанье?

- Ну, конечно же, это доставить нам только удовольствие. Всего доброго и не забудьте

передать от меня Вашему Кэшу привет.

MОDUS OPERANDI (лат. 'способ действия

Сквозь 'беруши' доносились бесполые старческие голоса, в унисон поскрипыванию

кушетки и мызганью грязных тарелок, изредка дискантом звякали ложки:


- А Вы знаете, мой Эдичка последнее время жалуется, что у него жужжит в левом ухе.

- В ухе?

- Да, в левом ухе. Я даже отвела его к врачу, но тот ничего так и не смог нам посоветовать,

потому что обследование ничего не показало.

- Так ведь сколько Вашему Эдичке лет, Элеонора Карловна? Ведь дожил, слава Богу, до

восьмидесяти, и чтобы ничего нигде не жужжало? По правде говоря, известно мне одно

народное средство - 'элэксир' называется. Ему меня одна старая армянка научила:.

- И Вы думаете - поможет?

- Ну, не знаю, кому поможет, а кому нет.

- Тогда я лучше запишу, а то могу и забыть. Я сейчас, только пасту найду... - продиктуйте

мне, Галина Ивановна, пожалуйста.

- Ну, положим, записывать здесь нечего: весь рецепт в двух словах - ничего мудрёного:

надо взять банку оливкового масла и поймать маленького мышонка, а потом опустить его,

как есть, в банку и поставить на солнце, чтобы тот мог полностью раствориться. Вот и всё.

Только сейчас темнеет рано, и он может не успеть раствориться.

- Что за живодёрский рецепт вы мне диктуете!! Это какая-то шутка, наверное.

- Да что Вы, в самом деле - бог с Вами, Элеонора Карловна!! Зачем мне над Вами смеяться?

И я, и вся наша семья - мы Вас так уважали всегда и уважаем. Только это Вы сами всего

на свете боитесь, никому не верите и думаете - шутка какая. А я вот верю, и другие тоже...

- Конечно, люди верят иногда в разные глупости.

- Вот и я о том же - многие верят. Это народное средство: когда верят, то и помогает. Сами

знаете - чудес на свете много.

- Это хорошо, когда можно в чудеса верить, но мне не до чудес. Я вот думала отвести моего

Эдичку к экстрасенсу.

- Да какой ещё экстрасэанс, когда у него, извините меня, полный маразм давно.

- Ну, не надо преувеличивать. Он всё прекрасно помнит и даже следит за политикой.

- В политике, может, он и разбирается. Она для таких, как он, в самый раз. А я Вам вот что

ещё посоветую, Элеонора Карловна. Вы ему потихоньку иконку под подушку, святой

водой окропите. Всё одно полегчает - от этого хуже не бывает, или в церковь сводите.

- В церковь его никак. Говорит - ни за что не пойду. И спорить с ним бесполезно. Он ведь

коммунист старой закалки. Так господу идейным атеистом и представится.

- Да, я знаю. Он у Вас вроде как праведник - не курит, не пьёт, матерно не выражается

никогда, не богохульствует и посты блюдёт, словно истинно верующий.

- Нет-нет, он попов не любит. Но это ничего, я сама за него помолюсь. А насчёт поста, так

это я не готовлю скоромное, вот и ему приходится вместе со мной поститься. Он к еде

непривередливый - на нашу мизерную пенсию никого особенно не побалуешь.

- Так вот Вы и сходите в церковь, обязательно сходите: Нам ведь грешным всегда есть за

кого помолиться - и за здравие и за упокой. А Вы человек хороший. Бог услышит, и - на

душе полегчает. Церковь у нас по утрам всегда открыта.

- Да, я знаю. Я ведь обычно в Кафедральный к воскресной службе хожу. Там и на неделе

посещение свободное, без расписания, так что всегда зайти можно. Мне вообще, по правде

говоря, там больше нравится. А я Вам ещё, Галина Ивановна, не рассказывала, чем вся эта

история с нашей незабвенной Миленочкой закончилась?

- Так ведь - как представилась, так и похоронили на прошлой неделе.

- Да, конечно, похоронить похоронили, но как? - это, скажу я Вам, просто чудовищная

несправедливость.

- О чём это Вы, Элеонора Карловна? Я что-то ничего не пойму.

- Так Вы ничего не знаете? Можете себе представить, что её не разрешали хоронить рядом

с покойным мужем только потому, что она не была еврейкой. Но мы всё равно обошлись

без их разрешения и похоронили рядом с ним.

- Да как же так, Элеонора Карловна?? Как же такое возможно? И не побоялись?

- Ну, что Вам сказать?.. впервые ночью на кладбище жутковато было, конечно. Честно могу

признаться. Но просто по-человечески я никак, понимаете, Галина Ивановна? Я никак не

могла поступить иначе. Так вот - вооружились мы с моим Эдичком лопатками, взяли

фонарики и пробрались ночью тайком вдвоём на кладбище. Там мы с ним и зарыли урну с

прахом нашей дорогой Миленочки на могиле рядом с покойным Яковом. Ведь они всю

свою жизнь прожили вместе душа в душу, никогда ни на минуту не расставались. Где же

надо было её хоронить? Как смогли, конечно, своими силами: Но зато я теперь спокойна

за них обоих и совесть меня больше не мучает. Ведь они так любили друг друга и целых

сорок лет прожили вместе. Как же можно было их разлучать?

- Подумать только - не разрешать жену рядом с мужем в землю покласть!! Хорошо ещё, что

Вас никто не видел, Элеонора Карловна. А то - упаси Господь! Беды не оберешься.

- Да, страшно даже подумать, чем всё это могло закончиться. Но ведь Вы меня понимаете?

И не осуждаете, правда? Я так рада, что могу с кем-то поделиться. Только никому об этом

не надо рассказывать. Пожалуйста, Галина Ивановна, я Вас очень прошу, чтобы вся эта

история навсегда осталась между нами. Вы мне пообещайте, что никому никогда об этом

не расскажите. (опускает яйца в кастрюльку и ставит песочные часы).

- Не стоит беспокоиться - буду нема до могилы: А вот Вы, я смотрю, совсем по-другому

яйца варите - не так, как наша соседка Лёля. Та ведь как по-своему варит? - без часов.

Она про себя, Элеонора Карловна, 'Отче наш' читает, и всегда у неё, как надо, получается, - :просто удивительно. И сколько раз она 'Отче наш' читает?

- Сколько ей надо - столько раз и читает. Вы это у неё сами спросите, а то я сейчас что-то

не припомню: то ли шесть раз, то ли десять: Это, наверное, смотря как варить - всмятку

или вкрутую. А можете Вы мне сказать, Элеонора Карловна, как Вы свои лекарства пьёте?

- Как все, наверное, а какое именно? У нас с Эдичкой целая аптека на дому. Вся пенсия на

одни лекарства уходит.

- Тогда я Вам скажу. Когда какое лекарство Вы ни принимаете, Вы всегда должны, когда

его пьёте, слова произнести: 'благослови, Господи!' и сказать 'спасибо' ещё и ещё раз:

- Спасибо за лекарство?

- Да, и за лекарство тоже - иначе какое от него действие? За всё благодарить надо - иначе

ничего не будет правильно действовать. Я бы на вашем месте, Элеонора Карловна, врачам

не очень доверяла. Разные случаи рассказывают. А как у Вас с кишечно-желудочным

трактатом? А то я тут одну травницу знаю. Когда от неё доктора отказались, так она сама

себя вылечила, а теперь многим помогает. Но никому не доверяет: сама и травы в горах

собирает, и разные настои целебные делает. Лучше докторов и профессоров понимает, как

людей лечить надо. С того света, говорят, возвращает. Это у неё дар такой.

- Да, учёные иногда такое напридумывают. Недавно по телевизору передавали - очень

занятно. Вот послушайте - думаю, Вам будет интересно. Вы знаете, что существует не

одна, а много версий, от чего скончался Наполеон Бонапарт?

- Но откуда мне знать,? Нам об этом в школе на уроках не рассказывали.

- Тогда я Вам расскажу. Оказывается, существует не одна, а даже несколько версий: это и

туберкулез, и гепатит, и рак желудка и даже намеренное отравление.

- Но как такое может быть?!

- Оказывается - может! И даже трудно себе представить, друг мой Галина Ивановна, сколько

во всём мире выскочек защитили диссертации и сделали себе на несчастном покойнике

карьеру. А о Пушкине и говорить не приходится - кормит голубчик не одно поколение

критиков.

- Значит Вы со мной согласны.

- Не знаю - не знаю, но попробовать можно. Мне всё время очень тяжёлые сны снятся, а

иногда кажется, что это вовсе не сны, а путешествие по ту сторону реальности. Мне даже

говорить об этом как-то неудобно - только людей пугать.

- Так я не из пугливых - всё лучше, если кому расскажете.

- Стоит мне глаза закрыть, как какие-то странные существа появляются вдруг в моём мозгу

и тут же куда-то исчезают. Я думаю, это от давления, наверное. А Вы что на это скажете?

- Да что я Вам скажу, Элеонора Карловна? Что я могу сказать? Всегда можно заснуть и не

проснуться, - вот так-то: и Вам того желаю - всё лучше, чем много мучиться.

- Ну, спасибо Вам на добром слове. Славно Вы мыслите - ничего не скажешь, но и то

правда: Жизнь наша послана нам на великие испытания.

- А Вы как думали? - мы никто не бессмертные. Но как у нас в народе говорят? 'не пошли

мне лёгкую жизнь, а пошли мне лёгкую смерть'.

- А знаете, у меня одна старая знакомая была. Мы с ней ещё с горшечного возраста дружили

и в школе вместе учились, а потом пропала она куда-то. И долго мы с ней не виделись. Лет

десять прошло, наверное. И вот встретились мы с ней как-то совершенно случайно на улице

- обрадовались, конечно, и стали перезваниваться. Оказывается, она все эти годы много по

заграницам путешествовала и представляете? тайно у одного тибетского монаха в каком-то

монастыре обучалась и даже знала день своей смерти. Удивительные вещи она рассказывала.

Я только тогда и вспомнила, что когда мы с ней совсем маленькие ещё были, одна одинокая

старушка, которая по соседству жила и к нам всегда на пироги и блинчики с вареньем

чаёвничать приходила, - мы у неё под окнами часто играли, - как-то раз согласилась нашим

мамам на картах и кофе погадать. И тогда предсказала она матери моей приятельницы, что

дочь её далеко от дома уедет. И ещё она сказала: 'Вижу солнце у твоей дочери над головой

- учёной будет, ясновидящей'. Мы, конечно, ничего, толком не поняли и только долго

смеялись потом. А мамам нашим после этого гадать расхотелось, они тогда вроде как бы

испугались даже, а я позабыла совсем...столько лет прошло.

- Как же такое не запомнить? - чудеса да и только.

- И знаете, Галина Ивановна, перед тем, как снова уехать, она мне тайну моего рождения

открыла. 'Твоя дата рождения, дорогая ты моя страдалица, - сказала она мне, - в сумме даёт

три пятёрки', - кто бы мог подумать!? А это значить, что у меня открытая дорога в космос.

Она мне так и сказала: 'у тебя прямая, открытая дорога в любой космос'. Но что это значит

- я до сих пор не совсем понимаю: Что нас с Эдичкой ждёт? Какие ещё новые испытания

уготовлены?

- Что-то как-то мудрёно всё это очень, у Вас получается - непонятно. Я Вам так скажу,

Элеонора Карловна, - только не наше это про три 'пятёрки', а сатанинское.

- Да что Вы, Галина Ивановна, - бог с Вами! Сатана тут вовсе не причем: 5, 5, и 5 - это и есть,

оказывается, прямая открытая дорога в космос.

- И на что он Вам сдался, этот космос?

- Подождите, Галина Ивановна, подождите...Вот опять! Вы не слышали сейчас? Кажется,

кто-то постучал в двери? У меня ведь звонок не работает - испортился.

- Может Вам опять померещилось??

- Может быть, и почудилось, но я всё-таки довольно отчётливо слышала. Вот опять. Нет, надо

пойти посмотреть. Вдруг это Коля вернулся.

- Вы что же всю свою оставшуюся жизнь вот так каждую минуту его ждать будете?

- Конечно, буду - как же мне его не ждать!! Он - моя единственная радость и опора в жизни.

Он ведь так далеко, один в чужой стране, где стреляют и гибнут люди. Я только о нём

постоянно и думаю.

- Да не нервничайте Вы так, Элеонора Карловна. Надо и себя поберечь. Вернётся Ваш сынок

и очень скоро вернётся. Сидите уж, а то ведь лица на Вас нет. Я пойду - открою:

- Да, да! - откройте, пожалуйста, Галина Ивановна.

- Ну вот, а Вы волновались. Это Самвэл пришёл.

- Конечно - это наш почтальон. Как я могла забыть. Он всегда нам в это время дня газеты и

раз в месяц пенсию приносит.

- Папаййяя-паапаааййяяя... папааййяя?? Э, какой красывый кошка!! какой красывый

сыамскый кошка!!

- Это сибирский кот наших соседей, Самвэл. Они уехали и оставили его нам на время. Вот

мы все вместе за ним и присматриваем. Но Вы видете, у него шерсть длинная, а сиамские

кошки совсем другие, гладкие, у них шерсти вообще нет.

- Да как можно без шэрсты? Ва-аай!! Что ты такое гаварыш?? Знаэш, у нас столько много

кошэк было - можэт двацать ы дажэ большэ. Я в стэну гвозды бывал, а моя сиэстра на ных

туфлы вэшал, чтобы на нашы туфлы не гадылы: Ээ-э, панравылась - да-а?.. смэшно?

Нашы кошкы сыамскый - красывый был ы всэгда много шэрсты имэл.

- Ну, не буду я с Вами спорить. Только это - не кошка, а кот. А что Вы сегодня такое поёте,

Самвэл? Никогда раньше не слышала, чтобы Вы пели.

- Эта я паю 'папа я': у каво папы нет - таму, можэт, я эво атэц буду, а он - не знаэт.

- Как же так? Разве можно так своих детей найти?

- Эта мнэ для завэщаня нада - мнэ нада тэпэр всэх сваых дэтэй найты.

- А сколько их у Вас?

- Я не знаю. Ты знаэш? Она знаэт? А кто знаэт? Уухх - люблю я эта дэло: Но тэпэр пака

всэх сваых дэтэй не найду - нычэво нэ палучу. Мая мать так рэшыл. Мне тэпэр всэх сваых

дэтей найты надо. Мая мать, она знаэш, какааяя баагаатая была? Э-ээ, знаэш, сколко к нэй

людэй хадылы? Знаэш, сколько падарки нэслы? ы дэньгы, ы колца разные, што на ушы ы

што на шэу вэшать, - всио настаящэ нэслы золото 'баджахло' - уухх!! Мало ныкаму не

пакажется: сэрвызы разные ымпартные, вазы красывые, самавар, кавры бальшыэ на тахта

ы на стэнку - тоже нэслы: А эслы кто свадьбу хатэл ыграть ы барана рэзал, тагда много

выно прывазыл, сама знаэш, - на сэм сэмэй адавать надо. И нам тоже тагда нэслы. А эсли

у каво сын радыться, то тагда карова резать ы на сорок дамов адавать надо. И нам тоже

тагда нэслы: Ээ-э!! Мая мать такая мудрая жэнщына была - всё про всэх знала, ныкаво

ныкагда не абыжала ы всэм всэгда много добра дэлала. Мая мать всю сэмию нашу, ы

роствэныков, ы роствэныков сэмия - всэх всэгда кармыла, всеэм памагала. У нас ныкто

ныкагда галодны не бил, как у другых, у каво дыплом ы партфэл бил, - мы всио равно

всэгда лушэ ных жылы:

- А кто она была, Самвэл, Ваша мать? Просто удивительная женщина. А Вы нам правду

говорите? не обманываете?

- Ваай, зачэм мнэ тэбэ врать? Мая мать у нас вэс убан знал ы всэ, знаэш, как уважалы? Мая

мать людям харашо памагать умэла: гадать знала на картах, на глаза ы на рукэ судьбу

чытать умэла. Патаму что эио цыганэ учылы, кагда ана савсэм малый рэбионок за табором

хадыла, патаму что эио сам радной атэц украл, но патом всио равно бабушкэ абратно адал.

- Как интересно Вы рассказывате, Cамвэл, а что это у Вас ещё в руке? Я думала, что Вы только

газеты нам принесли сегодня или это письмо?: это, наверное, письмо от Коленьки - да?

Он так давно не писал.

- Я сэгодня много почта прынэс. И газеты тоже прынэс ы почта тоже - пысьмо тэбэ. Вот здэс

распысаться надо.

- Письмо? Господи, а почему мне надо расписаться? Что это - ПОВЕСТКА?! (обморок)

- Прашу пардону... мадамы!! 'матацыкал цыкал-цыкал ы старушкы болшэ нэ-эт....'??


ЛЕДИ ПРЕДПОЧИТАЮТ ОДИНОЧЕСТВО

(по следам одной переписки)

Вся наша жизнь состоит из одних сплошных разочарований. Всё, что я любила... всё, что мне было дорого в этой жизни, - так далеко теперь от меня. Господи, как одинок человек на этом свете. Но почему так? Справедливо ли? Приходится признать, что человек бывает сам повинен в своих несчастьях. Но почему именно так со мной? Я никогда никому не желала зла и не причиняла сознательно боли. Возможно, одного желания мало, и оттого неминуемо вляпываешься со своим идеализмом сеять разумное, светлое, вечное, с этим своим желанием всем делать добро в какие-то двусмысленные, неразрешимые, дурацкие ситуации. Но стоило ли? Ведь люди в большинстве своём любопытны и скучны, люди бывают жадными и лишены воображения. Несомненно, так проще и намного спокойнее, но без воображения - любить? Сомнительно?.. Да, нет! это просто невозможно: ведь любовь - это дар, которым бог помечает избранников своих, блаженных духом и великомучеников. Только очень смелые духом могут позволить себе любить. Любить - это всегда опасно. Любовь - это всегда радость через страдание. Но что будет с нами, если у нас отнять наши страдания и любовь? Без страданий душа отмирает, потому что этими страданиями и живут наши души. Может, именно поэтому я всегда инстинктивно боялась чувствовать - да, чтобы случайно не навредить, не нарушить словом, мыслью, жестом какое-то иллюзорное равновесие. И в результате всю жизнь ощущала себя живущей скомканной изнутри, словно в каком-то лэпразории чувств: Почему можно бояться свободно чувствовать? Не говоря уже о том, чтобы говорить то, что думаешь и - не бояться любить, да, не бояться любить. Это особенно важно, но всегда невосполнимо. Я словно тот японский самурай, который бессрочно служил своему импeратору, - только на острове любви. И теперь, когда невозможно ничего вернуть, когда никто уже не сможет вернуться, если даже очень захотеть, - мне остаются маленькие радости жизни: подслушать чей-то радостный смех во дворе или плач ребёнка, задохнуться порывом ветра, ощутить первые капли весенней грозы на своей щеке, а впрочем и это уходит - всё уходит туда, откуда пришло - в эту огромную, теплую, влажную землю. Когда я стала ощущать её дыхание? Она тянет меня к себе, и это совсем даже не страшно: каждого из нас oнa когда-нибудь однажды да позовёт. Значит это так надо - так должно быть, потому что так задумано свыше. Значит - предопределено. И есть только одно единственное спасение - понять и принять смерть как дар неизбежного.

Но что самое удивительное - люди, да, люди: я перестала различать их, словно они понарошку, словно вокруг меня театр теней, и все - на одно лицо. Воробышки на сером асфальте под ногами и воркующие на крыше голуби кажутся мне определенно реальней и одухотворенней некоторых из моих соседей и прохожих на улице. И деревья, конечно же, деревья - непременно у дорог - осеняющие дорогу: это как сопричастность бесконечности. Они дают приют вечному страннику. Они сторожат время тех, кто в пути. Они - нерукотворны. Отчего всё-таки безмолвная природа намного одухотвореннее человека? Как красив это мир и всё живое в нем. А человек? - самое неодухотворенное из всех созданий, так сумнетяще мельтетящее в кутерьме дней, цепляющееся за иллюзию собственных желаний: ИНСТИНКТ - ИСКУШЕНИЕ - ИЛЛЮЗИЯ. Cловно муравьи, словно горох рассыпано по земле, и кто здесь разберёт - откуда и для чего?.. Быть на земле человеком? Наверное, это всё же работа, добрая, старая работа, только платят за неё в другой валюте. За всё приходится рано или поздно расплачиваться, и только одно не имеет цены и никому не жаль, и ни на что никому никогда, кроме тебя, не пригодится - это твоя бессмертная душа. Только ли радоваться жизни? - вкусно поесть, сладко поспать, красиво зажигать и прожигать дни и ночи, грешить и каяться - нарушая все законы природы. И на всех одна, но такая разноречивая суть - одна незаживающая кровоточащая рана. Но почему божественная? Причем здесь бог? Природа и есть бог. Потому наши боги находят своё пристанище внутри нас, и так хорошо, так спокойно уходить, зная, что они, наши всезнающие боги, ведут нас - даже если рядом нет никого, кого любишь. Тогда совсем не страшно, тогда всё правильно, потому что рано или поздно - всё равно можно устать от всей этой суеты сует: можно устать даже от собственной доброты. А вокруг столько тебе подобных, столько несчастных - голодных, бездомных, неприкаянно мыкающих по свету, так что становится страшно: И как же это унизительно, господи! - я никогда не сумею признаться себе в собственной бедности. Я так безнадёжно устала, что нет больше сил сносить изо дня в день наше нищенское существование. Я не за что никогда не боролась и не борюсь, но я всегда старалась сохранить своё человеческое достоинство и не уподобляться скотам и фарисеям - этим плагиаторам чужих душ.

Есть люди - вёрсты и люди - шажочки. Есть люди - вести и люди - весточки. Хорошо остаться хотя бы весточкой, только обязательно доброй, хотя бы для одного из идущих за нами следом - для того, кто захочет научиться искренне смеяться и плакать, кто не побоится казаться непонятым и смешным, кому удастся оставаться самим собой. Однако, сколько всегда вокруг роится душеприказчиков из числа добровольцев, но хочешь не хочешь, а приходиться жить всем вместе. Но как тогда жить?.. Какие они всё же немилосердные - наши небесные кукловоды. И как только ещё вертится этот мир? Конечно, можно выбрать в промежутке между двумя станциями истории полустанок - этакое затишье, именуемое демократией. Но молох жив, и он всё равно рано или поздно взалкает и упьётся человеческой кровью, словно водицей:Мне всегда нравилось слово 'раса', такое древнее красивое слово: 'раса' - это 'вкус человеческих взаимоотношений': санскрит - кто говорил на нём? И причём тут расизм?? Слова обманчивы. Как могут два народа, например, найти общий язык, если одно и то же по звучанию слово из четырёх букв 'пули' для одного означает свинец, несущий смерть, а для другого 'деньги' (кто что предпочитает). На лингвистическом уровне восприятия исторических событий наше сознание довольно беспомощно выглядит со времен вавилонского столпотворения перед сюрреализмом происходящего, и напоминает лузу, в которую нерадивые игроки загоняют биллиардные шары в виде силлогизмов истории.

Подумать только, для чего делаются революции? Понятно - без них никак нельзя: вскипает волна народного гнева, когда низы не хотят, а верхи не могут жить по- старому. Да, но тут начинается такое, когда вверх тормашками весь мир: летят с эшафотов головы, взлетают на воздух храмы, втаптываются в грязь столетиями лелеемые нравственные ценности. Разве не всё равно кто прав, если партия заканчивается игрой без правил?.. Перестановка слагаемых и - вновь торжество справедливости выглядит как бедлам отребьев на волне всенародного беспредела, а если выражаться более интеллигентно - на волне всенародного безумствования верой. Но как может религия стать оплотом безнравственности?? Впрочем, ни церковь, ни партбюро - ничто и никогда не сможет заменить человеку совесть. А пока голова спорит с сердцем - расплачиваться приходиться телом: И страх всегда был и будет оставаться в любом развитом государстве наивысшей добродетелью власти. Власть - это сильнейший наркотик, от которого практически невозможно излечиться: Общеизвестный факт, что цивилизация развращает. И плоды нашей цивилизации - это самосознание роботов, пришедшее на смену идеалам нравственного самоистязания.

Да, конечно всё это так, но как же тогда парады? - моя слабость, моя тайная страсть - военные парады: золото погон, аксельбанты музыкантов, церемониймейстер, вдыхающий воздух в движения молодых, упруго тренированных тел и - о да! барабаны... эти безумные барабаны и восхитительные медные трубы, валторны, литавры. Когда можно плакать от восторга - до замирания сердца. Только на параде забываешь обо всем и просто наслаждаешься маршем.


Д Е Н Ь К Р Ы С Ы (С Р Ы Ч)

Крыса - знак близкий к благородному безумию.

Но где оно, английское безумие?

КВАША 'Увлекательный структурный гороскоп'

Его звали СРЫЧ. Он был глубоко уверен только в одном: что всё - что надо человеку в этой жизни - это его д:о на завтрак обед и ужин. Одним словом с:ч господний. И всё равно какое оно - столетней давности или парное или (может статся) заливное под соусом чужого бдя. И себе и другим он желал только одну паскудность в радость. И часто напивался в ж:.у. Женщин он называл самками, себя мутантом и ненавидел всех и вся денно и нощно живущих, но особенно он ненавидел себе подобных. В детстве его бросила мать только за то, что он родился с серьгой на ухе, а второго уха у него вообще не было - торчал какой-то отросток хряща, так что он почти не слышал на левую сторону, и ему всегда приходилось поворачиваться к собеседнику правой стороной. От природы он был наделён ужасной (почти нечеловеской) физической силой, которая, однако, так нравилась женщинам. И ещё он умел передвигать мелкие предметы силой одного только своего взгляда, а вилки и ложки и прочие мелкие металлические предметы сами по себе прилипали к его груди и ко лбу. Единственное, что он от роду не умел и не хотел делать, - так это работать. Женщины кормили и поили его, оплачивали его долги, покупали ему шикарное шмотьё и денно и нощно заботились о нём, ничего не требуя взамен и сменяя одна другую. Прошли годы, и когда, вконец возмужавший, он стал осознавать силу своей мужицкой самости, его душе захотелось чего-то другого - ну, словом сказать, чего-нибудь этакого 'антихвонского'. Однажды ему даже показалось, что он влюблен. Девочка не помещалась в кофточку и так васильково улыбчиво лупоглазилась на мир, что он был уже почти готов бездумно жениться на ней, но оказалось, что она не сирота и что у неё четверо дэбилов братьев, которых ему пришлось бы содержать, и он отступил. И тут довольно смутно, но всё же чувствуя опасность утопнуть в собственном дремучем бардаке, он послал всех и вся - разом и в розницу. Ничего никому толком не объяснив, он перестал отвечать на телефонные звонки, отключил даже дверной звонок и не отзывался на стук, упиваясь глухим полубезумным одиночеством:

Тогда-то он и выучился токовать: по дому, по детскому смеху и по обеду в кругу семьи, по громоподобной тёще, по обшарпанным с битыми стеклами и пропахшим мочой из несмываемого туалета школьным коридорам, по беззаботно злобному школьному озорству и по той унизительной боли, которую может причинить мужчине только одна единственная женщина на свете - его собственная мать. Как же это пронзительно сладостно было в который раз вспоминать и испытывать вновь и вновь бессмысленное чувство собственной беспомощности. Иногда ему казалось, что он покончил со всем этим миром раз и навсегда и обрёл полную душевную свободу и независимость, предаваясь ничегонеделанию в бесконечно бездумной медитации на свою тень на стене или на большой палец Кришны на правой ноге. Но всё же ни покоя от выстраданного чувства всепрощения, ни понимания самого себя обрести ему не удалось. Плохо контролируемая и столь же непреодолимая тяга к самовыражению терзала его и без того израненную душу. Его стало забавлять, и он мог сутками играть словами перевёртышами (как например: гром - морг) или однокоренными словами (как например: супруга - подпруга - упруго; жизнь - живот - жмот - жлоб - жало -- жалость - железо - жезл - жесть - месть). Он вылавливал слова одного звучания на разных языках (как например: 'пули' по-русски и 'пули' по-грузински, - что означает 'деньги') или придумывал новое пословицы (как например: 'добрый самаритянин хуже татарина', 'по миру пойти - ничего не найти'). В туалете он обустроил себе мини-библиотеку с БСЭ* (*большая советская энциклопедия), чтобы удобнее было составлять кроссворды. И увлечённый самокопанием, как ему казалось, в тайниках подсознания, неожиданно для самого себя он стал пописывать довольно корявым неразборчивым почерком. 'Сумерки козлов' - так назвал он свою повесть-исповедь, которую прятал, выходя из дома то за бочок в туалете, то за старый радиатор, бывший когда-то паровым отоплением. Больные зубы он рвал себе сам, причем плоскогубцами, и каждый раз это доставляло ему несказанное удовольствие. Однако, что особенно нравилось ему, - так это писать по ночам, пристроившись на подоконнике в свете полной луны, или во дворе под окнами чужих балконов, или у освещённых витрин безлюдных шикарных магазинов. Чтобы не помереть с голоду, ему пришлось освоить науку выживания, а проще говоря, побираться 'христа - ради', что он и делал в основном на дальних станциях в метро или в пригородных поездах. Его уродство пробуждало к нему жалость, и ему подавали...

Странно, но такая простая мысль, как пойти поработать хотя бы ночным сторожем или грузчиком, никогда не приходила ему в голову, зато попутно ему удавалось вляпываться в прегнуснейшие истории. Зимой он еле отбился от своры таких же голодных и одичавших, как он сам, собак. Летом в пятидесятиградусную жару был нещадно бит веселящимися молокососами с соседнего двора только за то, что не хотел подпевать их пьяному многоголосью, а как-то раз обнюхавшись какой-то гадостью попытался от обуревавшего его дикого отчаянья свернуть голову заблудшей драной кошке и даже поджарить её и съесть. Впрочем, бывали у него и довольно странные идеи как по части своего происхождения от инопланетян, так и по части левого бизнеса, в основном неудачные или (скажем так) не вполне удавшиеся. Хотя и сошло с рук разобрать втихаря себе на сигареты крышу и стену заброшенного детского сада, зато пришлось долго мучиться потом угрызениями совести. Никакого патента на издание на туалетной бумаге никакого ни самоучителя, ни разговорника ему не только не дали, но даже чуть было на упекли в больницу для душевно страждущих как злостного провокатора и психопата.

В доме у него не было ни света, ни воды: свет отключили за неуплату, а краны не работали по причине отсутствия денег на мастера и неумения вообще что-либо починить самому. Правда, это не помешала ему самоучкой осилить немецкий и перевести на иврит 'Майн кампф' самого Адольфа. При этом он страшно боялся, что кто-нибудь посягнёт на его авторское право и чуть было не свихнулся в поисках нотариуса, чтобы заверить постранично свой перевод и даже продал для этого любимый ковёр вместе с диваном, на котором спал. Нотариуса он так и не нашел, но смрачно мечтал о миллионных тиражах и нет-нет, да и подсчитывал, корчась от бессонницы говорящих на иврите.

Когда во снах к нему стала являться его молодая мать, он неожиданно понял, что она покинула этот мир, и ему до безумия стало жаль себя. И тогда в него вселилась жажда мщения. Мысленно он сотрясал миры, чтобы разом свести счёты со всем человечеством, которое не стоило его душевных терзаний. Иногда по ночам ему начинало казаться, что им овладевает его тотем, и тогда он словно огромная страшная КРЫСА прогрызал дырки в небе над спящим городом:

На свою грешную, не часто мытую голову (периодически он самолично брил её наголо, чтобы не кормить вшей) угораздило его вычитать где-то (кажется, у самого Шота Руставели), что поэты правят миром. Но, право, что за чушь!! И так долго тешил он себя мыслью о том, что запросто сможет прославиться как новый широко инакомыслящий 'диссидент', и что ему без проблем удастся получить политическое убежище у какого-нибудь радушного 'дяди-сэма' или у какой-нибудь добренькой 'тети-нины-из-израэля'. Но каждый прожитый день убеждал его совершенно в обратном, потому что окружающим его миром правили бандиты, хапуги и воры. И поэтому лучше всего в нём поживалось и пожёвывалось наглым бездарям и тупым фарисеям. Разница между теми и другими? - может статься, но он так и не успел в этом разобраться до конца.

:Его хоронили те же, кто и порешил однажды поздним вечером на загородном шоссе, смяв в трудно опознаваемое кровяную кулебяку крепко сбитое мужицкого покроя тело. Хоронили из церкви по христианскому обряду. Было много безутешных вдов и живых цветов. Было тепло. И на майках мальчишек с крестиками на загорелой шее, глазевших на траурный кортеж, можно было разглядеть кудлатые головы битлов и странные сатанинские знаки напоминающие готические печатные буквы.


'САЗАН НА ВЕРТЕЛЕ'

На его день рождения она заставила себя пойти в парикмахерскую чтобы подравнять волосы и подкрасить хной как обычно она всегда это делала по случаю этого их семейного торжества. И теперь сидела на холодной мраморной кладбищенской скамейке в темноте наступившей ночи и всё никак не могла оторваться от него своего несчастного сынa. Да собственно говоря ей больше некуда и незачем было идти. Слёз не было - она давно разучилась плакать. Сигареты кончились - последняя теплилась перед его фотографией уткнувшись фильтром в землю. Он всегда оставляла ему последнюю сигарету из пачки потому что ей казалось что он постоянно просит у неё курить. Над могилами изредка вспыхивали странные блуждающие огни на подобие светляков но в это время года свeтлячки не летают. Ей хотелось чтобы он забрал её к себе. Других чувств она не испытывала и смутно помнила даже сами похороны время от времeни впадая в забытьё. Помнила только что было очень много народа и что друзья хоронили его из церкви. Те из них кто ещё остался в живых. Это было вырубленное поколение молодых наркоманов и 'профессиональных бездельников д'артаньянов' (как она в шутку их иногда называла) - поколение, выросшее в темноте политического беспредела в стране обагренной кровью невинных....

Была ли её вина в его неудавшейся жизни в его нелепой смерти? Он погиб за месяц до своего дня рождения и это был совершенный кошмар потому что его так долго искали когда он внезапно исчез пока её не вызвали на опознание в морг потому что никто не знал как это произошло на самом деле: было ли это самоубийство или действительно несчастный случай. Но ей было невыносимо страшно даже об этом думать - о том что она хоть в чем-то могла испортить ему жизнь и стать причиной его гибели. Несколько попыток суицида, а всё от того что он не мог выносить вида её страданий не мог бессмысленно тупо наблюдать как она мечется изо дня в день чтобы как-то выкарабкаться чтобы помочь ему встать, наконец, на ноги. Конечно он не переставал страдать вместе с ней, а она не знал кого ей винить за невыносимое бремя нищеты за бесконечные скитания по чужим углам и проклинала судьбу за всё пережитое за безумные годы бесконечных надежд и разочарований. 'Один облом за другим' - так он обычно определял суть неразрешимых проблем, от которых всякий раз ей самой хотелось закрыть глаза и забыться, забыть обо всём или (ещё лучше) затянуть на шее петлю или броситься ночью с моста в Куру. Но даже смерть не представлялась ей тогда выходом. Ведь она так безумно его любила что никогда не смогла бы причинить ему столько боли и оставить одного. Или она любила его для себя? Только теперь всё стало вдруг предельно ясно, что всё до абсурда просто: никто больше не требовал от неё никаких ни душевных ни физических усилий чтобы продолжать дальше жить и наперекор всему выживать. Она вспомнила как часто он говорил что не доживёт до тридцати: откуда он мог это знать?.. Он не оставил ей ничего кроме свободы выбора но этот дар был бесценен и она была благодарна ему за это свое освобождение. Она опустилась на колени и тихо засмеялась глядя на его фотографию.

...Её нашли случайно спустя несколько дней в глухом заброшенном углу старого кладбища распростёртой на земле запорошенной первым снегом под молодой плакучей ивой которую она год назад посадила на могиле своего отца.


БЕЛАЯ КРОВЬ

Лист был пушистый и мягкий. Я накрыла его ладошкой, и маленький тёплый комочек жизни замер в руке. Я принесу его с собой на вечер в школу и покажу девочкам: Но пока в школу не пускают - ещё рано, и я могу целых два часа бродить по улицам затихающего дня, прежде чем с разбегом первых аккордов прощального вальса закружится и безвозвратно унесётся смешное и глупое родное детство. Мы становимся взрослыми именно в эти минуты, а галстуки и причёски лишь узаконивают наше вступление в жизнь. Как-то необыкновенно остро ощущаешь, что то, чем жила до сегодняшнего дня, уже ушло, а новое ещё не наступило. Только верится, что всё будет хорошо, - ведь с нами молодость и мечты, которые обязательно сбудутся, несмотря на все невзгоды. Я расстегиваю плащ и ступаю, немножко приподнимаясь на носки: ещё мгновенье и - можно полететь. Прохожие, оглядываясь, улыбаются мне вслед. Это порыв весеннего ветра закружил плащ, и все увидели моё белое платье и конечно вспомнили своё - то, что бывает всего лишь один раз в жизни:.

Я клянусь морями, небом, соснами,

тишиной и звёздными ночами,

строгими прямыми коридорами,

детскими несбыточными снами:

верить в этот лист - зелёный, гладкий,

верить, человек, в тебя и вещий труд.

Пусть в моей затрёпанной тетрадке

эти истины вновь силы обретут:.

Из-за угла налетел ветерок, растрепал волосы. С гор украдкой пробралась в переулки вечерняя прохлада, и солнце - словно лохматый оранжевый медвежонок - лениво и неуклюже закатилось в ладони земли. Раньше мне так хотелось быть постарше, а вот теперь, когда все смотрят на меня как на взрослую и, кажется, ждут от тебя чего-то необыкновенно важного, - так хочется снова стать маленькой. Но - нельзя, потому что теперь я многое должна, потому что они ждут. А потом, потом конечно же я состарюсь, как вот эта старушка, которая идёт мне сейчас навстречу. Я поседею и у меня ослабнут руки - бабушка Лика! Баба Лика! и целая куча внучат. Или нет - я очень серьёзная и сижу за столом, заваленного бумагами, - будущими статьями и книгами, которые обязательно напишу, а по телевизору поют песни на мои стихи и показывают интервью, где я говорю о проблемах мировой литературы. А может быть - я буду вспоминать школу и этот выпускной вечер, и никого не будет рядом: я одна и мои воспоминания. А потом когда-нибудь я, наверное, умру, но об этом не хочется думать. Главное, что в груди у меня не сердце, а нечто большое и огромное как мир: неужели это тоже умеет стареть?? Нет, не может быть, и вообще - я не хочу и не буду стареть. И я не умру, потому что не хочу умирать и не боюсь смерти.

Я запрокидываю голову и ищу голубую вестницу ночей Венеры. Над Цхнета изящно повис кокетливый месяц. Небо - словно расшитый драгоценностями ковёр - мерцает меридианами звёзд над моим городом, над сотнями тысяч огней его очагов, над нашей Землёй, - стянутые невидимыми линиями в строгие геометрические фигуры. Безвестный дирижёр Вселенной только заканчивает свою блистательную увертюру, а всё уже замерло вокруг в ожидании могучей симфонии ночи. Я перехожу через улицу и спешу на свой последний школьный вечер - на выпускной.

II

...Я лежу в своей комнате лицом к окну и вижу клочок голубого неба над крышами соседних домов. По бело-красным стенам пляшут тени от облаков. Если бы меня перенесли в лоджию, то там всегда солнце и очень далеко видно вокруг: Цхнета, Мтацминда и целых полнеба, срезанного гребнями гор. По их словно нарисованным склонам мы ходили всем классом в поход на Удзо. И можно видеть, как самолёты рейсфедером с белой тушью чертят на синем. Но мне нельзя на лоджию. 'Солнце сразу убьёт её:' - я слышала, так сказали врачи. Но не всё ли равно - сейчас или через три месяца. Как хочется пить: боль путает мысли: Наверное, это очень трудно - идти в полный рост в атаку или ползти в темноте в разведку - на смерть. Но у солдата всё же остаётся какой-то шанс на удачу, на смелость, а у меня его нет. Мой шанс отмерен - это три месяца, или 90 дней и ночей: это 2 160 часов. Какое значение, что болезнь нереальна в мои восемнадцать лет? Она живёт в моём неестественно распухшем теле, в моей крови. Она вошла в комнату, села у меня в изголовье. И - чёрная птица несчастья забилась в окно. Тени её растопыренных крыл легли на лица моих родных и близких, своим хищным клювом она выковала окаменелую боль в глазах моей матери. Как трудно умирать - зная, что ничего не успела оставить на добрую память людям, что даже смертью своей ничего не сможешь доказать: Я мечтала написать книгу - где будет столько света и доброты, как в ясный солнечный день на планете людей. Но мне осталась только тишина молчания. Какая поразительно тихая тишина. И голова совсем почти не болит: Сколько времени я спала? Наверное, очень долго. Какие красивые цветы стоят на столе. Я не помню, кто их принёс. Откуда-то доносится 'Меланхолический вальс' Чайковского... Какие красивые цветы, упругие и холодные, только немного мутные, словно за запотевшим стеклом. Цветы не умеют слышать, а музыки звучащие аккорды никогда не увидят эти цветы. Это мир их тишины. Тишина в глазах, в руках, в теле, в сердец моём - тишина. Мир - где меня нет: это впервые за время болезни не выпитое лекарство на столике рядом с диваном, это память друзей... Зачем мама всё время плачет ? - не надо плакать. Я хочу слушать музыку, но аккорды бегут изнутри по венам и костяшками клавиш больно ударяют в висок - невыносимо громко и огромно. Боль невозмoжно остановить, и у неё нет предела. Из чего соткана боль? - та, которая убивает мысли? от которой слова путаются в голове и холодная влага на лбу. Это мамино несчастье отсчитывает последние мгновенья. Я не рассчитала эти 90 суток. Я разделила их поровну - небу и тишине и ошиблась. В своей последней контрольной я напутала цифры злополучной математики. И мой первый рассказ - моё маленькое чудо, моя мечта - умирает вместе со мной. И всё, что было, уходит со мной в эти минуты, как-будто ничего и не было. Но ведь я всё-таки БЫЛА. Мама говорила, что когда я родилась, то улыбалась. Может, поэтому я не умею плакать:

Жизнь оборвалась как рассказ, потому что только так приходит к нам час бесконечной разлуки. Девочка могла только думать между приступами наступающего конца и молчать среди обвалов всепоглощающей боли. На столе остались стихи - там, где горели розы. Стихи - которых нет. Жизнь - которая была. На месте этой девочки мог оказаться любой: белая кровь - трагическая нелепость ХХ века.


СЦЕНЫ СЕМЕЙНОЙ ЖИЗНИ

ZAVAT TANEM (*забери боль -арм.)


:Если в жертву приносится голубь, то его выпускают в небо.

Соль должна быть освящена - этим также матах отличается

от языческого жертвоприношения.

Гульнара терпеть не могла тыквенную кашу - она вообще не любила каши, но тыквенную особенно: Ещё Гульнара боялась: чёрных кошек, летучих мышей, мальчишек с палками, которые кидались камнями в приблудных собак, и конечно - этих голодных, грязных и злых собак она тоже очень боялась, особенно по ночам, когда было слышно, как дикие своры грызутся, переворачивая мусорные баки во дворе; ещё Гульнара боялась старика старьёвщика, который с криком 'старый одёж покупаю' проходил по улице мимо дома с большим серым мешком (и один бог знал, что у него там было в этом самом мешке); ещё Гульнара боялась цыган, которые приставали к прохожим и о которых соседи говорили, что они могут 'делать джадо', то есть наводить порчу, что они никогда не спят и воруют всё, что плохо лежит, и маленьких детей они тоже воруют: Гульнара очень боялась грозовых раскатов грома, раскалывающих небо, и землетрясений, когда начинал качаться и трещать по швам их старый дом, так что казалось, что они все вместе с домом вот-вот неминуемо провалятся в преисподнюю:

Но всё же больше всего на свете Гульнара боялась свою мать:И ещё она обожала свою бабушку, которую никогда не видела, потому что бабушка давным-давно уехала то ли в Австралию, то ли Америку, где давным-давно скончалась, окруженная своими то ли австралийскими, то ли американскими внуками, но её фотография осталась стоять на старом комоде прямо напротив кровати, где спала Гульнара, так что с бабушкой можно было разговаривать тайно ото всех и рассказывать про всё, что случалось с Гульнарой, а иногда даже можно было попросить о чём-нибудь, потому что - удивительно конечно - но бабушка изредка всё же исполняла её просьбы.

Дома говорили на армянском, - произвольно переходя то на грузинский, то на русский, - что вполне соответствовало местной традиции общения. И так уж случилось, что в семье почти у всех были русские имена, как у многих армян проживающих в Тифлисе. Только ей при рождении по настоянию отца дали имя Гульнара - в честь первой и безответной его любви, почившей от скарлатины в горшечном возрасте: невеста была, как принято, намного моложе, и помолвлены были они с колыбели. Семья процветала - отец Гульнары был маляром, но не простым маляром, каких много среди мастеровых армян, а мастером 'золотые руки', к которому записывались на очередь заранее, так что даже богачи терпеливо месяцами ждали, пока он освободится. Но видно не суждено было ему долго ходить женатым: то ли по воле случая, то ли по воле злобствующего курда конкурента, только вскоре после рождения дочери отец погиб, свалившись в шахту недостроенного лифта. Семья лишалась кормильца, и матери пришлось одной тянуть на себе все заботы и по дому и по воспитанию своего единственного чадо. Второй раз замуж вдову никто не брал, а может матери Гульнары не хотелось дважды испытывать судьбу.

Возвращаясь поздно домой с работы, мать находила свою дочь обычно забившейся где-нибудь в угол подальше от родительских глаз, но именно это поведение дочери приводило мать в раздражение, переходившее - в зависимости от степени усталости и пережитого за день - в спонтанное бешенство: тогда она выволакивала Гульнару за волосы и нещадно лупила по щекам, а то и прохаживалась старым отцовским ремнем. Таков был вечерний сценарий в их семье, который повторялся изо дня в день. В доме вместе с ними жили одни престарелые родственники, которые охали-ахали при этом, цокали языками 'цават танэм', но тем не менее никогда не вмешивались, считая такие испытанные методы воспитания наилучшим способом вразумления подрастающего поколения, - наивно полагая, что приносят они больше пользы, чем вреда. Случалось, во время очередной порки Гульнаре удавалось, обливаясь слезами, поймать и поцеловать руку матери, и это иногда успокаивало разъярённую родительницу.

Гульнара любила свою семью и жалела мать - понимая, что все желают ей только добра и что у матери очень нервная работа: мать работала воспитательницей в детском саду, а когда её оттуда уволили, поставила будку - открыла свой киоск, где торговала жареными семечками, сигаретами, жвачкой, сладостями, в общем - всякой мелочёвкой. Cо временем киоск превратился в своеобразный 'second hand', так как соседи с улицы могли при надобности заложить у неё под небольшой процент свои вещи, которые потом шли на распродажу.

Когда девочка подросла, то если у неё в дневнике оказывались тройки или не дай бог двойка - мать оставляла её сутками без еды или, уходя утром, ставила на колени на горох - будучи уверена, что дочь не посмеет сойти с места до её прихода. Вечером иногда она находила Гульнару без сознания на полу. Со временем голодные обмороки стали повторятся довольно часто, но уже по другой причине: девочка хотела превзойти своих одноклассниц стройностью, хотя обладала от природы низко посаженным тазом (что обычно для смешанных с турками армян), из-за чего ей приходилось сносить насмешки от изящных как 'газели' и стройных как 'тростиночки' девочек грузиночек. Но мать Гульнары считала необходимым дать своей дочери самое лучшее образование, а музыка и танцы, как и иностранные языки, входили в стандартный набор для городских невест. И Гульнара до изнеможения выстаивала в танцевальной студии у станка на пуантах, так что не могла потом до утра заснуть от боли в ногах, часами дубила гаммы и зазубривала спряжение французских и немецких глаголов, так что у неё не оставалось даже времени погулять во дворе, почитать свои любимые сказки или поиграть с куклой, которую она сама себе сшила из старого тряпья и которую прятала ото всех под кроватью.

Когда Гульнара впервые почувствовала боль в груди, то очень испугалась, но она никому не могла об этом сказать, потому что понимала, что тогда всё равно об этом узнает мать, а это может её расстроить. Одной пойти к врачу в поликлинику, что была не так далеко от их дома, она не решалась, но стала замечать, что боль не так мучительна, если не есть:

Гульнара медленно угасала, по ночам её мучили кошмары: то ей виделся велосипедист, который мчится, не останавливаясь, по кругу - пока стены и потолок с люстрой не начинали, дребезжа, кружиться у неё перед глазами и тошнота не подступала к горлу, и тогда она до боли зажмуривала глаза, чтобы хотя бы на миг погрузиться в темноту молчания; то словно фея она взлетала высоко-высоко над землёй, так что перехватывало дыхание, и тогда земной шар напоминал огромный футбольный мяч, только не накаченный воздухом, а словно кожаный мешок старика старьёвщика он был набит человеческими костями, и тогда она просыпалась в слезах и её хотелось умереть: потому что видения возвращались. Чаще всего она ощущала себя запертой в неком коконе, из которого не может выбраться, а вокруг кружили и сторожили кокон стрекозы - они подлетали так близко, что она видела своё отражение в их чёрно-зеркальных выпуклых глазищах, напоминавших кабины игрушечных вертолётиков; и лишь изредка ей представлялись препротивнейшие жирные черви, которые подползали к её кровати и которых она боялась раздавить так же, как всегда боялась раздавить тараканов, которые выползали на запах газа из щелей в половицах на старой кухне: но Гульнара научилась отгонять от себя свои видения - она придумывала разные заклинания, а если заклинания не помогали, то начинала громко разговаривать, словно была не одна в тёмной комнате. Правда, иногда ей становилось особенно страшно, и тогда она забывала все слова и не могла издать ни звука, и это случалось, когда от свежего дыхания ветерка, залетевшего с балкона, в пробившемся из-под крыши свете луны вдруг начинали бесшумно колыхаться белые тюлевые занавески и тогда ей казалось, что фотография на комоде оживает и что бабушка вот-вот подойдёт к ней и положит свою тёплую ладонь на её холодный лоб.

Мать больше не била Гульнару и только жаловалась всем, какая капризная у неё дочь, которая ничего не желает есть из того, что готовят дома. Соседи любили и жалели девочку - они принесли священную 'Книгу скорбных песнопений' Нарекаци на древнеармянском языке и положили ей под голову под подушку, чтобы отогнать от Гульнары злых духов и помочь исцелить боль. Женщины плакали и причитали 'цават танэм', глядя на её сухонькие руки, полупрозрачное лицо и синие круги под глазами. Гульнара не плакала, а только молчала и улыбалась в ответ - ей было так неожиданно и так необычайно радостно ощущать вокруг себя неизбывную доброту человеческого участия. И потом - она ведь ждала бабушку:


'МАЛЫШКА БИБИ'

Малышка БИБИ была 'женщиной - горизонт', женщиной - дуплекс: мечта всех крэтиноc - не только со двора, но даже с соседнего района захаживали женихи, чтобы поглазеть на это чудo природы. Дома звали её Дюймовочкой (ласково, но и в насмешку конечно), и только один косоглазый сапожник - старый её воздыхатель, злобствуя от безответной любови своей, задушевно обзывал Дэрмовочкой, и то лишь исключительно когда напивался, а напивался он довольно часто и вдохновенно горланил тогда под её окнами что-то вроде испанской серенады:

' :раз - два - три - фигуру покажи !!

если не покажешь - бог тебя накажет

....мсхали хар ан атами....' , -

что означало недвусмысленно полувопросительное обращение: 'груша' ты или 'персик'? - а также и то, что его гложут сомнения по поводу того, в виде какого экзотического и сочного плода присутствует она в его романтическом воображении, а потому и обзывался, пялясь на неё глазами как тормоз, ну и так далее:Она не обижалась, восседая подобно женщине-фрукту на специально для неё изготовленной кушетке, так как не помещалась ни на один обычный стул, ни тем более в кресло, и упаси боже! - если это к тому же было кресло качалка (даже если из бамбука).

Малышка БИБИ обожала все маленькое: маленькие игрушечные домики, маленькие слоники, куколки с напёрсточек и, конечно, маленькие колокольчики: Колокольчики приводили её в полный восторг, и когда они позвякивали, - она плакала от умиления навзрыд и причитала тонюсеньким голосом.

БИБИ была девушкой сентиментальной, и в личной жизни ей не везло отчасти по причине неприятия мелкорослых мужчин, которые как мухи на мёд слетались к её порогу, а может быть по причине глобальной лености. Заниматься домашним хозяйством БИБИ не любила, а правильнее сказать - ничегошеньки толком по дому делать не умела, так что трудно было даже представить, как она на правах невестки по долгу новоиспеченного супружества сможет вписаться в чужую семейную жизнь.

Ещё Малышка БИБИ любила поспать (особенно в зимние долгие вечера), а под подушкой у неё всегда были припасены ложка и вилка: 'суженный-ряженный приди ко мне обедать', - молитвенно нашептывала она из года в год в терпеливом ожидании своего принца, который, однако, не торопился объявляться хотя бы даже во сне, несмотря на все предпринимаемые для этого меры по части ритуальных заклинаний, суть которых сводилась к отчаянному зазыванию 'на обед'. Со временем молитвы становились всё длиннее и напоминали скорее исповедь, поскольку к реальным воздыхателям она испытывала устойчивое чувство сродни если не брезгливости, то отмеченное полным неприятием или даже безразличием, а ей так хотелось поделиться с кем-нибудь своими самыми сокровенными секретами, которых набиралось за день предостаточно.

Но воображение иногда способно сыграть с человеком довольно злую шутку, даже если это невинная девушка, и однажды он всё-таки приснился БИБИ - скорее даже не он, а его башмаки - чудесные огромные башмаки, которые он поставил около её кровати, но БИБИ так торопилась его увидеть наяву, что проснулась - не успев разглядеть своего принца, и только его тень, которая смутно маячила в зеркале шкафа, волновала теперь её воображение.

Малышка БИБИ была девушкой глубоко и искреннее верующей не только во всесилие Всевышнего, но и в приметы - приписывая их действие нечистому, от зловредности которого знала бессчетное число всевозможных заговоров, но при этом она обожала всё таинственное и могла без конца слушать разные страшилки. Впрочем, с ней и наяву случались самые невероятные истории. Но БИБИ была девушкой бесстрашной: она могла мартовской ночью спуститься одна во двор, чтобы усмирить орущих блаженным матом кошачьих родичей или даже прогнать злобно скалящуюся заблудшую собаку - окатив её из окна ведром воды. Однако, при всём своём бесстрашии она боялась всего летающего и жужжащего, а также шмыгающих по углам мышей и тараканов.

Зато Малышка БИБИ обладала могучей силой исцелять от всевозможных недугов и напастей, но денег она ни с кого никогда за это не брала, потому что боялась потерять свой дар, и к тому же ей нравилось помогать людям 'за так - не за деньги': с кого 'джадо' (порчу, или сглаз) снимет, кому хорошего мужа или детей красивых подсластит, кому легко родить поможет, а то бывало и легко представиться. Но сама порчу ни на кого не наводила - знала что это грех, так что бывало от кого и отворачилась... Одаривали её, конечно, по производимому эффекту и по мере семейных возможностей своих: бывало и поросёнка и барашка блеющего во двор затаскивали, не говоря уже о курятине и разного рода местных деликатесах.

Но - как говорится - у каждого свои недостатки, и Малышка БИБИ панически боялась покойников. БИБИ знала, что с покойников все взятки гладки, а потому с ними лучше не связываться: она прекрасно помнила, как 'залетела' в психушку соседка Пэпо, неосторожно разговорившись со своим погибшим в автокатастрофе благоверным по телефону. Да и не только об этом случае могла бы рассказать любознательному посетителю Малышка БИБИ, но она не любила вспоминать о некоторых печальных обстоятельствах своей деятельности и терпеть не могла любопытных посетителей, потому что они были ей неинтересны. Так что вознося глаза к потолку и мысленно повторяя 'Отче наш, Иже еси на небесех!' - БИБИ старалась не смотреть на усопших во время раздирающих душу панихид, а при виде похоронного выноса тела могла запросто грохнуться в обморок, потеряв последние проблески сознания.

Бывало, конечно, разное (от всего не убережешься!), и - БИБИ старалась не дотрагиваться до электричества в домах, завешенных трауром. Впрочем, соседи привыкли, что в присутствии Малышки падали ложки, подскакивали стаканы, стукались крышки, а при звонке в дверь могли разом взорваться и разлететься на реактивной скорости лампочки с люстры. И всё бы ничего - если бы Малышке не втемяшилось ни с того ни с сего заняться похуданием, причем БИБИ не просто истово постилась два дня в неделю и свято соблюдала все великие посты, - она стала изнурять себя самыми невероятными диетами. Однако, ни диеты, ни вегетарианство никак сколько-нибудь заметным образом не сказывались на её кондиции и только причиняли немыслимые страдания из-за непреходящего чувства голода, который она стоически переносила. Не помог даже безотказно действующий способ убойного очищения организма от всех ненужных шлаков благодаря ежедневным приёмам активированного угля (по количеству прожитых лет), который поставляла для БИБИ сердобольная родственница аптекарша: принимаемый в таком количестве 'уголёк', несомненно, фундаментально очищал организм, но при этом действовал на кишечник наподобие наждачной бумаге.

Эксперименты продолжались до той поры, пока однажды во дворе в знойный июльский полдень на закате лета не нарисовалась фигура двухметрового амбала под стать самой Малышке -- младшего из пяти братьев 'ворюг в законе', живущих по соседству. Амбала звали БАШ или БАШИКО (сокращённо от прилипшего к нему прозвища 'БАШ-НА-БАШ'), и он совсем недавно возвратился домой из несколько отдалённых мест своей отсидки за дела героические и рисковые. БАШ обожал всей мощью своего недюжего интеллекта 'вдарить по воробьям', и надо отдать ему должное: балагурить он умел как никто другой, за что его любили дети и баловали женщины.

БАШ с нескрываемым восторгом уставился на БИБИ, присвистнул пору раз и сплюнул - сверкнув своим золотым зубом, так что ослепил на мгновение Малышку, зависшую на перилах балкона посреди экзотической оранжереи олеандров кактусов и пальм, - онемевшую и не в силах оторвать своего взгляда от главного объекта внимания: прямо по курсу перед ней во дворе стояли те самые чудесные огромные башмаки, так что БИБИ вдруг почувствовала, как её дыхание остановилось на полувздохе, а пульс забился с невероятной скоростью спринтера, рвущего ленточку на финише олимпийского забега, но тут БАШ загоготал как ненормальный и удалился невероятно довольный увиденным. Через день явление повторилось с той только разницей, что БАШ больше не плевался, но зато - дотянувшись до балкона - забросил к ногам Малышки странный свёрток, после чего опять удалился с невероятно довольным видом, весело присвистывая: О! это был допотопно вырезанный из дерева маленький танк, перевязанный ленточкой, на которой красовался огромный перстень с драгоценным камнем (а может это был фианит?) для избранницы его руки и сердца.

Свадьба была назначена незамедлительно после недолгих скоропостижных переговоров с родственниками и пришлась на конец октября: Конечно, охваченные свадебной эйфорией гудели не только соседние дворы и улицы, - гулять предстояло всем 'убаном', и гостей понаехало видимо невидимо даже из других городов, так что возникли проблемы с парковкой на подъезде к кварталу. Кто не был наслышан о всесильной целительнице с Майдана - тот знавал БАШИКО, а кто не был знаком с пятью братьями - тот спешил поздравить Малышку БИБИ.

Под веселящие звуки зурны доли и аккордеона БИБИ блаженно утопала в воздушном облаке белого шифона и кружев, возвышаясь рядом со своим ненаглядным женихом во главе застолья, которое ломилось от всевозможных деликатесов - чего здесь только не было: и нашпигованные орехами индюшки, и заливные поросята, и красная рыба, и икра, и шашлыки, конечно, и всевозможные источающие умопомрачительные запахи приправы, не говоря об огромных вазах с фруктами и не менее огромных тортах со взбитыми сливками и бизе, украшенных шоколадными фигурками новобрачных, и конечно же фирменные армянские коньяки, и горящая не хуже чистого спирта 'чача', и кахетинское вино - которое заливалось прямо из бочонков и курджинов в изящные прохладные кувшины, а оттуда в серебряные витые рога, так что гости еле поспевали за нескончаемыми тостами, уносящими душу высоко к небесам 'Мравалжамиер'.

И всё бы хорошо и жить им в мире и согласии и плодить маленьких 'бибинят' и 'башнабашек', но только БИБИ не устояла: после изрядно осточертевших ей полуголодных диет её рука сама потянулась за сочной дымящейся хинкалей - одной, потом другой, - и как же ей было остановиться... Не вдруг протрезвевшие гости рыдали навзрыд светло и долго - провожая в последний путь Малышку БИБИ, душа которой отлетела в мир иной, надорвавшись от избытка переполнявших её чувств, а БАШ исчез куда-то, не дождавшись окончания похорон, так что больше никто никогда на Майдане его не видел.

P.S. Был день праздника Хеллоуин и, говорят, некоторые умирают в этот день при вручении определённых даров: как способ не гневить высшие силы излишним благополучием, или же в случае прегрешения - как вид наказания (опять же для восстановления равновесия), а иногда как способ контролировать силу наказания от потусторонних сил, - и при этом даром среди прочего считается дарование имени человеку или изменение его социального статуса (женитьба, вступление на царство и др.).


'ЖМУРИКИ - МУРИКИ'

Когда кукушка диким голосом поет:

Каждое утро он будил её в половине восьмого утра, чуть пританцовывая и заикаясь от переполнявших его чувствований и заигрывая ...а-а-а-ка-ал удивленно качая головой, что кукушка опять пропела петушиным голосом. Часов в доме было много: после кукушки раздавался бой курантов 'огни Парижа', после чего наступала очередь советских настенных 50ых годов, последним звонил будильник. Такой перезвон создавал бодрый настрой для утренней пробежки в ванную постояльцев из числа беженцев. В ванную выстраивалась очередь из женской половины - во главе с 'под'эшамбром' или в простонаречье 'генералом' который он торжественно самолично выносил каждое утро из спальни своей громоподобной тёщи. Очередь жалостливо расступалась: ему надо было умыть, причесать, накормить и ублажить неподвижно лежащую гору целлюлита, именуемого в простонаречье ' маслами':.

Было довольно странно наблюдать этакого гренадера петровских времен в женском обличье - с всклоченными буклями на голове и в ночной сорочке в ярко красный горошек в оборочку - рядом с огромным рыжим котом, вальяжно разделявшим ложе. Но доступ в спальню имели не все, тем более что посторенним вход туда был категорически запрещен, за исключением гадалок массажисток и экстрасенсов. Так что разделить в полной мере экстаз утреннего свету представления могли немногие.

Он понимал, что это непоправимо и что это непоправимо навсегда, - она стала его каждодневным кошмарам с тех пор, как ушла Любаша, которая однажды вечером спустилась за хлебом в гастроном за углом и не вернулась домой. Была ли это случайность? Он никогда не задавал себе этого вопроса, потому что знал ответ. С Любашей ему не было страшно. С Любашей он мог даже позволит себе изредка покуражиться, а иногда даже покуражиться всласть: И зачем он только тогда рассказал за столом тот скабрезный одесский анекдот про старую тёщу. Но он был пьян. И ему хотелось немного расслабиться и позлословить. Как он мог тогда не заметить, что она вышла к гостям. И вот теперь ему приходиться словно Шахэразаде каждый божий день на ночь рассказывать всё новые и новые анекдоты про тёщ, выискивая их где только возможно, роясь часами в интернете: Он ненавидел до душевной тошноты эти анекдоты, которые так её забавляли. Но ему становилось также не по себе от одной только мысли о том, что когда-нибудь они могут закончиться. Если бы не землетрясение, когда он вытащил её из под обломков гаража во дворе, - всё могло быть иначе. И если бы она тогда сразу отдала богу свою бессмертную душу. А теперь ему приходилось надрываться. Слава богу, что за 5 лет у неё не было пролежней. И это только благодаря ему. А сколько ещё?.. Любаша рассказывала, что все их предки были долгожителями. Если бы не землетрясение - он был бы сейчас свободен. Но так он не мог просто сразу бросить всё и уйти. Он знал, о чем шушукаются за его спиной постояльцы, но старался не обращать на них внимания. Он понимал, как трудно поверить, что молодой здоровый мужчина добровольно отказался от личной жизни и остался рядом с беспомощной старой маразматичкой безропотно сносить все её капризы и гнусности только из-за любви к навсегда ушедшей Любаше:

Да он не думал отрицать, что всегда побаивался необузданно взрывного темперамента своей домомучительницы, но он ни на ййёту не был виноват в её ужасном конце. Он никогда не желал никому смерти, тем более такой страшной мучительной смерти. И он мог поклясться, что всему виной была эта её любимая нейлоновая рубашка с оборочками, что она воспламенилась сама по себе, и что даже кот был вовсе ни при чем, потому что никто не опрокидывал лампы, и в этом он тоже мог поклясться всеми святыми угодниками, положа руку на 'Библию'.


'РАТАТУЙ': ЖАЖДА ЖИЗНИ, ИЛИ МОЯ ЕВРЕЙСКАЯ ТЕТУШКА

'Выметайте зло! Это день очищения. Искупайтесь, примите слабительное. Это благоприятные действия. Избегайте свадебных церемоний, путешествий и рытья колодцев'.

www.Oculus.ru (Фэн-Шуй прогноз на 1 ноября 200

I

Странное дело - в доме была уйма тупых иголок, но самое странное было то, что ими никто никогда не шил, - просто тётушка в молодости ходила на курсы кройки и шитья, хотя терпеть не могла ни кроить, ни шить :.себе она шила в ателье, но чаще покупала разное тряпьё в магазинах. Ну да, очень тупые, хотя и абсолютно новые иголки - практически все иголки были новыми. Интересно, кто-нибудь когда-нибудь слышал о том, чтобы иголки затачивали? И что делать с тупыми? куда их девать? И отчего-то ведь они должны были затупиться. Эта мысль не давала мне покоя, пока я сортировала день за днём бессчетное количество пузырьков из-под лекарств и парфюма, вкупе с пробками, из коллекции в третьем поколении - гордость женской половины нашей семьи. Впрочем, мужчин давно не осталось в доме с огромными тяжеленными, испитыми от вечной влаги ставнями и тёмными углами, откуда торчали клочья грязной пыли. Мужчин заменили препротивнейшие тараканы. В доме было душножарко, потому что тётушка не любила проветривать и любое дуновение свежего воздуха именовала 'сквозняком'. На подоконнике от гераней попахивало клопами. После десятидневного пребывания в гостях у меня обычно воспалялись глаза и развивался сильнейший конъюнктивит. Но любые чужие болячки раздражали тётушку, поскольку ей была непонятна ни природа их появления, ни проявления. Сама тётушка никогда не болела и считала все без исключения болезни признаком греховности и человеческой слабости.

II

Тётушку звали Исидорой. Родилась она в суровые годы гражданской шести- или семимесячной, что в точности было неизвестно, однако, достоверно был известен тот факт, что матушка тайно ото всех носила донашивать её на бойню. Покойная её матушка зачитывалась в молодости стихами Есенина и своего новоявленного миру ангела одарила столь необычным именем в честь небезызвестной танцовщицы-куртизанки. Однако, тётушке больше нравилось повторять, что она крещеная Елизавета, и при этом во всём её облике, с маковки до пят, проступала неземная царственная неприступность памятника. Её жизненные принципы были непоколебимы, впрочем, она сама их и устанавливала (так было много удобнее), хотя могла часами морализировать на тему общепринятого порядка. Порядок означал, что хорошо только то, что нравилось тётушке. Правда, к старости тётушка стала чуть мягче: прошла её взрывная истеричность, когда пух и перья от разорванных в клочья шляпок и неудачно купленных кофточек разлетались по всему дому под звон битой посуды. Тётушке нравилось по-детски обиженно всхлипывать по поводу и без повода, особенно, если её оставляли без внимания, и её обуревали разного рода капризы (или 'бзыки', как мы их именовали), которые воспринимались окружающими как безобидное чудачество. Впрочем, незыблемой осталась её способность всегда и во всем быть правой. 'Дурочка, - сказала она мне по телефону, кружась на вертолёте над Швейцарскими Альпами, - никогда не заводи детей и обретёшь секрет вечной молодости'. Тётушка была эгоисткой. Любовь её молодости, овдовев в четвёртый раз, женился на ней в преклонном возрасте, когда ему перевалило за семьдесят. Тётушка была моложе почти на 5 лет. В свадебное путешествие они уехали в Израэль. Я получила по почте две роскошные фотографии, где тётушка была запечатлена в бирюзовом платье, ниспадающем до пола и в парике сиреневого цвета, накрученном буклями: в гордом одиночестве она возвышалась среди огромных ваз с цветами и :. на верблюде. Она продала однокомнатную 'хрущёвку' и переехала на законном основании к своему престарелому возлюбленному в дом под номером 13. К этому времени все её подружки успели одна за другой покинуть земную обитель, так что вскоре она осталась совсем одна. Но долгими сирыми северными ночами, среди потускневших от пыли стен, изрезанных трещинами, словно следами от молний, она продолжала разговаривать с ними, призраками её бесконечной жизни, и уговаривала вернуться за ней. В доме у тётушки порой происходили воистину удивительные вещи. Иногда до меня доносились обрывки её интенсивного общения, но тётушка никогда не признавалась и тщательно скрывала ото всех эту свою единственную пагубную слабость. И когда на моих глазах из-под подшкафников и из-под поддиванников пёрла нечистая и по квартире начинали бродить тени, - она испуганно бледнела, но делала вид, что ничего не замечает. В последний свой приезд я привезла с собой подаренного мне учениками огромного белого кота-'перса', который примирял меня со всякой чертовщиной и помогал тётушке растрачивать cвою неизбывную за долгий жизненный путь нежность.

III

Тётушка с детства страдала комплексами. Особенно её раздражала собственная близорукость: - 6 и - 10 (в школе её дразнили 'четырехглазкой'). Кстати, у любви молодости показатели были покруче: - 10 и - 15 соответственно, и было ясно, что могло неразрывно сблизить их с первого свидания на всю оставшуюся жизнь. Тётушка не терпела шуток в свой адрес, так что самое незлобивое подтрунивание или подначивание даже со стороны близкого и казалось бы любимого ей человека, могло вызвать неконтролируемую вспышку агрессивности. Насмешек она боялась больше, чем привидений, и не позволяла себе смеяться над другими - допускалась только жёсткая критика. Самой тётушке казалось, что она знала всё для того, чтобы не заблудиться и выжить в дремучем лесу жизни. Однако, для достижения цели она всегда умудрялась выбирать самые что ни на есть трудно проходимые или окольные пути, чтобы поистине героически их потом преодолевать, каждый раз доказывая самой себе и всем вокруг себя, как трудно жить, когда жить надо: ради этого она, к примеру, была готова даже ненароком вляпаться в лужу, а не обойти её преспокойненько стороной. Но надо отдать ей должное: она редко бездельничала, почти постоянно находила себе какое-нибудь занятие по душе, будь то (лишенное смысла на мой взгляд) переливание кастрюль по банкам, или раскладывание провианта из магазина по всевозможным коробочкам для загрузки в два огромных люто холодящих холодильника. Закупаемый провиант она завозила обычно на тележке про запас, так что никогда нельзя было знать наверняка, какой годности тот или иной продукт, который она скармливала заблудшим гостям. Никто не был застрахован от её забывчивости, даже её собственный благоверный, который почил в бозе после очередного обильного воздаяния.

IV

По кармическому гороскопу тётушка являла собой инкарнацию шамана из Северной Африки. И страстей была воистину африканских: в восемьдесят шесть в её одежде преобладали карминно красные тона, как и цвет её губной помады. Фасон её многочисленных головных уборов (язык не поворачивался назвать их 'шляпками') будоражил воображение: большинство из них размером по высоте намного превосходили нормальную человеческую голову. Она обладала удивительной способностью 'затирать' красоту: в любом магазине она умудрялась выбирать самые бездарные и безвкусные вещи, лишенные большей частью вообще какой-либо функциональной значимости, и долго мучилась потом в поисках найти им хоть какое-нибудь применение, и страшно радовалась, когда удавалось кому-нибудь их 'сплавить' за очевидной ненадобностью. Она обожала примерять на меня своё полусинтетическое шмотьё, но это всегда заканчивалось тем, что с меня начинали ссыпаться искры и тогда она оставляла меня ненадолго в покое. Хлопок она игнорировала, но как ни странно искры от неё никогда не летели - феномен, которому я так и не смогла найти объяснения. Она любила всё вкусное и дорогое, но когда её этим вкусным и дорогим угощали или когда это вкусное и дорогое дарил ей кто-нибудь другой. Тётушку отличала скрупулёзная бережливость, и она обожала приобретать всё уценённое (или на мой взгляд обесцененное). В то же время она привечала сирых и убогих и не была лишена благотворительности. Но что её искренне удивляло, так это когда пригретые ею сирые и убогие начинали бунтовать, предпочитая помирать с голодухи, но только не идти к ней за подачками на поклон. Впрочем, обвинения в неискренности её фарисейских добродетелей ей приходилось выслушивать не так уж часто. Большинство не опускалось до бессмысленного выяснения отношений. Квартира напоминала кунст камеру ненужных и ни к чему непригодных, частью затасканных или даже сломанных вещей, многие из которых переходили ей по наследству от покойных подруг и годами вылёживались, пока она их кому-нибудь не дарила или просто выбрасывала, изредка устраивая 'чистки' от случая к случаю: При полном отсутствии вкуса у тётушки было к тому же очень своеобразное чувство юмора: она предпочитала грубовато сальные анекдоты, лишенные какой либо изюминки. Из-за прикрытых дверей кабинета доносилось душераздирающие 'Я хотела твоё тело:' и 'Люби меня по-французски:' Русскую попсу сменяли умопомрачительные диалоги новорусских сериалов. Тётушка любила засыпать под них и - стоило уменьшить звук - как она тут же обиженно просыпалась. Слова 'насилие', 'изнасилование, 'избиение' вызывали сладостную улыбку томления на её лице:.Pent house oна подсматривала со стыдливым любопытством обиженной добродетели и не упускала случая на утро с возмущением прокомментировать тот гнусный эрос, которым подкармливала себя с экрана. Хотя рождена она была явно не для фотосессии в журнал Playboy, однако, во всём её облике просвечивался Телец: пол не угадывался из-за теплокровности солидного, но упрямого, необузданного в своих желаниях животного. Тётушка брилась каждый божий день и жаловалась в свои восемьдесят, что у неё никак не кончится климакс и что её замучили приливы, а ночам сладко похрапывала. На бессонницу она никогда не жаловалась. В этом ей помогали регулярные занятия гимнастикой в группах по омолаживанию и оздоровлению дам преклонного возраста.

V

И всё же было очевидно, что африканский предтече мучил её не на шутку. В доме было 13 часов, но тётушка не хотела ничего слышать об их количестве и очень сердилась, когда я от нечего делать приступала к подсчёту. Все часы, разумеется, показывали разное время: бой настенных 'огни Парижа' в столовой сменяла охрипшая от безысходности вовремя прокуковать кукушка, затем позванивал будильник и баритонально заступали настенные в кабинете. Время от времени эту какофонию дополняла волынка чайника. Но тётушка, казалось, не замечала этого и не испытывала по этому поводу никакого дискомфорта. Ложиться спать и просыпаться приходилось не по естественному времени дня и ночи, а если пересчитать на временные пояса, то как ни крути всё-таки выпадала Северная Африка. Время и не шло, и не стояло на месте, - оно выпадало в осадок, и его с усердием промалывали-разжёвывали четыре пары вставных челюстей. Ей нравилось называть меня старушкой, хотя она взрослой студенткой стояла у моей колыбели. Форма её ушных раковин только подтверждала мою догадку, что она не слышит шум прибоя - время ничего не значило для неё. Мне было грустно сознавать, к чему может привести неудачная инкарнация. И каких только монстров ни порождает 'комплекс неполноценности' (Mindеrwеrtigkeit). Единственное, что ещё как-то будоражило её старческое воображение и доставляло чувственное наслаждение - это была возможность принуждать окружающих близких ей людей беспрекословно подчиняться абсурдным подчас требованиям и желаниям. И всё таки я по-своему любила свою ужасную тётушку, и мне бывало её очень жалко: Потому что главное, что я поняла в ней, так это то, что и пирамиды дорогостоящей, по последней моде, хозяйственной утвари, и сногсшибательные технические агрегаты, которыми она не умела пользоваться, и округлённые счета в разных банках, - всё это было проходящим развлечением в её жизни. Главное - Исидоре было невыносимо скучно.