На главную
 
ВИКТОРИЯ КЕЙЛЬ (КОЛОБОВА)

ПОХОРОНЫ ЗАКАЗЫВАЛИ?..

(РАТАТУЙ - 2 окончание )
 
 
  
 


Часы неожиданно пробили полночь - то были Огни Парижа, вслед за ними почти одновременно подали свои голоса остальные: под их благозвучный перезвон Исидора, блаженно улыбаясь, утопала в подушках на своем предсмертном ложе.
Казалось, всю свою сознательную жизнь она провела в томительном ожидании именно этой минуты неизбежного познания тайны бытия, когда все времена сливаются воедино - оповещая мир о завершение земного пути, чтобы с осознанием своего истинного предназначения предстать (наконец) перед лицом наивысшей истины, именуемой Судом Небесным
Как долго жила она с этим трепетным непреходящим и почти первобытным страхом перед обретением вечного покоя, так что этот страх заслонил от неё обыденную действительность и породил новое и, казалось, совершенно чуждое ей чувство беспомощности, которое вполне реально, однако, привносило пренеприятнейшую путаницу в привычный расклад мыслей и распорядок дня, ибо драгоценнейшая Исидора боялась... потеряться в собственной квартире, которую не покидала вот уже несколько лет, и чтобы окончательно не утратить точку отсчета своего земного существования - она приучила себя метить территорию, оставляя повсюду (по мере передвижения) зарубки на память, именуемые ею 'зарубками памяти', - и тогда привычные предметы находили самое неожиданное для себя продолжение, перемещаясь вслед за Исидорой в замкнутом пространстве комнат: Грязные тарелки могли надолго остаться заброшенными на книжной полке, ножницы оказывались воткнутыми в чайные подстаканники вместе с карандашами, мясорубка могла найти своё пристанище на диване, а туалетная бумага очутиться на журнальном столике рядом с любимыми кроссвордами, - и всё оттого что иначе Исидора могла просто-напросто позабыть о них, а так они более явственно напоминали ей о своём местонахождении, и только один единственный 'генерал' неизменно стоял около кровати, чуть сдвинутый к середине комнаты перед трюмо, на котором рядом с бритвенными принадлежностями были разложены небольшие иконки.
Иконки эти стали появляться по мере того, как Исидора старалась подсластить себе час расставания с ближними - очищаясь по мере возможности от грехов своих делами на её взгляд правильными, а значит и праведными, ибо неправильные деяния быть праведными по понятию и всуе никак не могут: Самая маленькая икона, поскольку Исидора обожала всё миниатюрно антуражное, примостилась на стене прямо над её головой над спинкой кровати, для чего пришлось даже убрать со стены непомерно тяжёлый персидский ковер и отдать кому-то из знакомых в качестве подарка, конечно, ибо Исидора всеми возможными способами старалась обзавестись лояльными земными присяжными, возводимыми ею взамен беспрекословного послушания в ранг поднебесной значимости, что со стороны хотя и выглядело порой лицемерием и уничижительным раболепием, однако, приносило плоды - по мере даруемых ею знаков своего благоволения. А благоволила Исидора с некоторых пор к любому: ибо она боялась забвения!! и даже бывала готова на компромисс, насколько это понятие вообще было совместимо с соразмерностью человеческих отношений.
О, это было не вполне осознаваемое ею и в то же время ни с чем несравнимое чувство фатального обладания чужой душой, причём не одной... Казалось, ей доставляло неизъяснимое удовольствие проявлять заботу и любовь к ближнему (собственно говоря, ни заботиться - ни любить она не умела), но проявлять заботу и любовь так, чтобы непременно получать за это сполна 'не отходя от кассы' желаемо ожидаемые дэвиденты по шкале неизменных и столь разумных ценностей, которые всегда казались ей намного важнее всех остальных душевных координат, поскольку в своих чувствах она привыкла руководствоваться прежде всего голосом разума, так что было довольно трудно проявить заботу и любовь по отношению к ней самой -даже самую искреннюю, если они не отвечали её пониманию моменту истины.
Эта была совсем другая философия греховности, которую она вынянчила на протяжение всей своей сознательной жизни и которая была выстрадана ею до содрогания (всеми фибрами души), ибо надо признать тот факт, что в бессознательную сторону человеческого существования Исидора никогда не веровала и можно даже предположить, что это и было источником её затянувшегося и ставшего столь обременительно безрадостным существования, ибо душевные катаклизмы рода человеческого никогда особенно не трогали Исидору, однако, совсем другое дело - когда речь заходила о катаклизмах вполне материального мира, с привкусом кровавых мальчиков в глазах, что неизменно вызывало на её лице задумчивую полуулыбку какой-то тайной удовлетворенности.
Поскольку последние лет двадцать (а может даже двадцать пять или тридцать!!) никаких будоражущих воображение новостей, кроме известий об очередных похоронах и поминках родственников, бывших друзей и сослуживцев, до неё не доходило, - Исидоры изнемогала от приступов ипохондрии в своём затяжном полёте над земными обязательствами и привязанностям: то осеянно вознося молитвы, то богохульствуя и осыпая проклятиями ни в чём неповинных, долготерпеливых сострадальцев.
При этом её неукротимая, доходящая до мелочности педантичность, казалось, постепенно приобретала видимость некоторой мягкости - пока случайно повёрнутый не в ту сторону носик любимого чайника и, как следствие этого, не в ту сторону выпускающий свои пары, как и любой другой предмет домашнего обихода, не становился фактором дестабилизации её самосознания, нарушая гармонию общения с окружающим миром.
Она жаловалась, что её мучили 'пылевые клещи в глазах' и на 'жужжание в левом ухе' (так что она не могла услышать, как свистит на кухне её любимец - огромный красный чайник в белый горошек), то никак не могла вспомнить слова песни 'в горах ромашки рву:', - почему в горах? и почему ромашки? - этого никто не знал, и это даже не имело особого значения, поскольку всё внимание смиренно склонившихся вокруг неё посиделок было сосредоточено на изъявление предпредпредпоследней, предпредпоследней, предпоследней и последней воли:
Исидора могла часами разговаривать в их присутствии с выдуманным персонажем, который заменял ей альтер эго и кого она называла 'Машка-парашка': cвоей 'Машке-парашке' она привыкла перепоручать самую чёрную работу по дому и поносила почём зря за царящий в квартире непорядок. Исидора любила повторять - наставляя всех и всея на путь истинный: 'у меня фармацевтический характер', ':и не вздумайте спорить со мной - я всё равно права', ':поживёте с моё - тогда и будете других разуму учить', 'надо самим себе устанавливать правила, а то как же иначе? иначе никак нельзя'. Но её реплики всё чаще невпопад становились с годами всё более невнятными: 'мне не нравится, как у Вас растут яйца, дорогуша', 'и это при ваших котах, когда Вам целый штат прислуги угодить не может', '...а какие это ваши тараканы?..' Иногда, случалось, к ней являся во сне сам Наполеон Бонапарт, с которым она раскладывала пасьянсы, и чудился топот командорских протезов ...
Исидора медленно разваливалась на части, источая вокруг себя мёртвенный ореол потустороннего присутствия небытия, так что казалось, что даже кончики её волос истончались, приобретая некую непостижимую для земного тяготения невесомость. На протяжение своих долгих последних лет Исидора тщательно разрабатывала и неоднократно мысленно репетировала порядок проведения собственных похорон, так что всё было продумано и неоднократно проиграно на посиделках до мельчайших подробностей, причём особенного внимания удостоились элементы дамского туалета, косметика лица и, конечно, её любимый парик с седовато фиолетовым отливом, с которым Исидора не намеривалась расставаться ни при каких обстоятельствах (ни до - ни после). И что самое удивительное, - именно это одно из её последних и, в общем-то, абсурдное пожелание никто не осмелился ослушаться, несмотря на несколько диссонирующий с траурным ритуалом вид покойной.
На похоронах никто не плакал и отчего-то, пожимая друг другу руки, все обескуражено отводили в сторону глаза, словно стесняясь этой своей недвусмысленной искренности от невольно испытываемого чувства несравненного облегчения и всё ещё пребывая то ли в некотором смятение от шокирующих подробностей чужой жизни, то ли от ужаса перед непогрешимой вечностью.

...Стояла необычно суровая (для приморского края) зима, так что в трубах замёрзла вода и воду пришлось привозить издалека на санках и в старых детских колясках. В квартире покойной были накрыты нешумные поминки, и - пользуясь тем, что взрослым было не до них, поскольку взрослые истово делили наследство, соседские дети безнаказанно уничтожали самые крупные и драгоценные шары со стоявшей на серванте старенькой елки. Собственно говоря, делить много не приходилось, поскольку Исидора с удивительным упорством (по мере своего приближения к Всевышнему) старалась попутно освободиться от накопившегося за бесконечно долгую жизнь хлама - разметая всё лишнее по случайно мимо проходящим просителям, по соседям и помойкам, - как бы расчищая себе пространство для души, а может быть поле видимости для того, что никому кроме неё видеть было не дано, так что как ни печально, но в результате этих спонтанных действий остались лишь голые стены, местами прикрытые старыми церковными календарями, да мышиный помёт в кладовке. Дело дошло даже до заброшенного почтового ящика покойной, но когда его решили вскрыть, то там среди рекламных проспектов и телевизионных программ неожиданно нашлось одно застрятое письмо из банка с извещением (кто бы мог подумать!!) нет не о выигрышном номера счёта, а о самом настоящем банкротстве рухнувшей пирамиды, в результате чего оказалось, что все сбережения незабвенной Исидоры давно 'вылетели в трубу', так что большинство посиделок и поминальщиков неожиданно почувствовали себя незаслуженно и глубоко обманутыми.
Надо заметить, что при этом наметилась некоторая странная закономерность, ибо у добровольно сопровождавших Исидору в последний путь - либо с ними самими, либо с их домочадцами стали происходить события нелепые и даже трагикомические. Мне было грустно сознавать, что финал жизни моей тётушки оказался столь бесславен и колокольный звон с кафедрального не сопровождал её последний еле слышный полувздох, однако, часы в квартире все странным образом разом остановились и больше не захотели заводиться, а над заснеженным, утопающем в мглисто туманном молчании городом долго ещё носились стаи орущих ворон :ЦЕЛОВАЮ!!